— Оксана, скажи мне одно, и только честно. Полине операция нужна или нет?
— Мама, ты что говоришь? Какая операция, мы же тебе всё объяснили.
— Объяснили. А теперь я прошу объяснить ещё раз, только без Дмитрия за твоей спиной.
— Он не за спиной. Его вообще дома нет.
— Вот и хорошо. Отвечай.
В трубке стало тихо. Валентина Петровна сидела на кухне у окна и держала телефон двумя руками, как держат горячую кружку, чтобы не выронить. В комнате тикали старые часы с кукушкой, которая давно не выскакивала. Она слушала это тиканье и думала, что сейчас дочь скажет «нужна», и тогда всё окажется только её собственной глупостью, старческой мнительностью, обидой на пустом месте. Она даже хотела, чтобы дочь так сказала. Но дочь молчала.
— Оксана.
— Мам, давай я завтра приеду.
— Ты приедешь завтра, а я сегодня глаз не сомкну. Говори сейчас.
— Не могу по телефону. Правда не могу.
— Значит, не нужна, — тихо сказала Валентина Петровна. — Значит, не нужна никакая операция.
Оксана всхлипнула и отключилась. Валентина Петровна ещё долго сидела с телефоном в руках и смотрела на яблоню за окном, на которой остались последние три яблока. Она думала о том, как же так вышло, что ей, шестидесяти трёх лет от роду, приходится спрашивать родную дочь о том, что дочь должна была сказать сама, без всяких вопросов.
А началось всё в первое воскресенье октября.
Валентина Петровна никогда не считала себя подозрительной. Тридцать четыре года она отработала в школьной столовой, сначала посудомойкой, потом поварихой, и за эти годы привыкла верить людям на слово, потому что иначе в столовой не проживёшь. Заведующая сказала, что привезли двадцать килограммов картошки, значит, двадцать. Дети сказали, что завтрак не доели, значит, не доели. Бывало, конечно, всякое, но она давно решила для себя, что лучше один раз обмануться, чем всю жизнь ходить и перепроверять.
Дом у неё был свой, небольшой, на тихой улице Садовой, с голубыми наличниками, которые ещё в её детстве вырезал отец. Яблони, грядки с укропом, баня в глубине двора. Дмитрий не раз говорил, что одинокой женщине тяжело справляться с печкой и огородом и что лучше бы ей продать дом и переехать поближе к ним, в квартиру. Говорил он по доброму, с улыбкой, но Валентина Петровна каждый раз отвечала одно и то же, что из своего дома она никуда не поедет, пока ноги носят.
Оксана была её единственной дочерью, тридцати восьми лет, тихой, мягкой, в отца. Работала в районной администрации, сидела над бумагами с утра до вечера и домой приходила усталой. Замуж она вышла в двадцать шесть за Дмитрия, который тогда казался Валентине Петровне человеком надёжным, потому что умел говорить красиво и уверенно. Теперь ему было сорок. Он возил на своём грузовичке стройматериалы по району, зарабатывал то густо, то пусто, и семья жила от одного хорошего месяца до другого. Ипотека за двухкомнатную квартиру давила на них так, что Оксана даже в гости приходила с каким то счётом в голове, это было заметно по её лицу, когда она отказывалась от второго куска пирога.
Внучка Полина, девяти лет, училась в третьем классе и была для Валентины Петровны главной радостью. Худенькая, быстрая, с двумя косичками, которые вечно расплетались, она приезжала по субботам, и дом сразу наполнялся стуком, топотом и смехом.
В то воскресенье Полины с ними не было. Валентина Петровна заметила это сразу, едва открыла калитку.
— А где наша красавица? — спросила она.
— У подружки осталась, — быстро ответила Оксана. — Они там проект делают.
— В воскресенье?
— Мама, ну так им сказали.
Дмитрий прошёл на кухню первым, хотя обычно пропускал женщин вперёд. Под мышкой у него была синяя папка. Он сел за стол, не снимая куртки, и Валентина Петровна подумала, что так садятся люди, которые пришли ненадолго и с нехорошей новостью.
— Валентина Петровна, у нас беда, — сказал он и посмотрел на жену. — Оксан, скажи ты.
Оксана сжала в руках платок.
— Мам, у Полины нашли искривление позвоночника. Сильное. Мы возили её в областной центр, там врач посмотрел снимки и сказал, что тянуть нельзя.
— Господи, — Валентина Петровна опустилась на табурет. — Как же так, она же бегает, прыгает, ни на что не жалуется.
— Дети не жалуются, — вставил Дмитрий. — Пока не станет поздно. Врач сказал, что она растёт быстро, и если сейчас не сделать операцию, то к двенадцати годам будет горб, а потом уже ничего не исправишь.
— Какой горб, что ты говоришь…
— Валентина Петровна, я вам прямо скажу. По квоте очередь полтора года. Мы столько ждать не можем. Есть частная клиника, называется «Здоровая спина», там делают по новой методике, ребёнок через неделю уже на ногах. Стоит триста восемьдесят тысяч. Сто мы собрали. Больше нет, вы же знаете, ипотека, машина в ремонте.
Он раскрыл папку и положил на стол бумагу с печатью. Валентина Петровна очки надевать не стала, строчки плыли перед глазами, она разглядела только синий круглый оттиск и слово «предварительный». Ей и в голову не пришло читать дальше.
— Сколько вам не хватает? — спросила она.
— Мам, мы не за этим пришли, — Оксана заплакала. — Мы просто хотели, чтобы ты знала.
— За этим вы пришли, дочка, — мягко сказала Валентина Петровна. — Не плачь. Это нормально, когда за помощью к матери идут.
У неё на книжке лежало четыреста двадцать тысяч. Двадцать лет она откладывала по чуть чуть, с каждой пенсии, с каждой подработки на школьных праздниках, и называла эти деньги то «на крышу», то «на чёрный день», то «чтобы никому не быть в тягость». Крыша над верандой текла уже третий год, в углу стояло ведро, и весной она собиралась звать мастеров.
— Триста пятьдесят я вам отдам, — сказала она. — Хватит?
Дмитрий опустил глаза и помолчал, будто ему было неловко принимать такой подарок.
— Хватит. Мы вернём. Каждую копейку. Клянусь вам.
— Ты зачем клянёшься, — отмахнулась она. — Ты мне зять, а не чужой человек.
На следующий день он с утра заехал за ней на своём грузовичке. В банке молоденькая девушка за стеклом долго смотрела то на неё, то в экран.
— Вы снимаете триста пятьдесят тысяч наличными. На какую цель, если не секрет?
— Внучке на операцию, — ответила Валентина Петровна и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало.
— А вы уверены, что вас никто не торопит? Бывает, что звонят и просят…
— Девочка, меня никто не торопит. Это мой зять, он вон на лавочке ждёт.
Девушка пожала плечами и стала отсчитывать пачки. Валентине Петровне было неприятно, словно её уличили в глупости, и она убрала деньги в сумку быстрее, чем следовало.
В машине она протянула Дмитрию плотный бумажный пакет, и он принял его двумя руками, как принимают нечто хрупкое.
— Валентина Петровна, вы нас спасли, — голос у него дрогнул. — Я этого никогда не забуду.
Он неловко обнял её через рычаг, от него пахло одеколоном и бензином. Она похлопала его по плечу и подумала, что зря иногда бывала к нему строга.
Дома, оставшись одна, она села на веранде. Вода в ведре капала мерно, как метроном. Валентина Петровна думала о Полине, о тонких косичках, о худых лопатках под школьным платьем, и вдруг впервые поймала себя на том, что не знает, болела ли у девочки спина. Не заметила. Бабушка называется. И ещё одно она отметила про себя, коротко, как отмечают лишнюю соль в супе. Дмитрий не сказал, когда операция. А она не спросила. Спросить было неудобно, потому что вопрос про срок звучал бы как вопрос про деньги.
Вечером к ней заглянула соседка, Нина Фёдоровна, с банкой солёных помидоров.
— Валь, ты чего сидишь, как в воду опущенная?
— Внучке на операцию отдала.
— Много?
— Триста пятьдесят.
Нина Фёдоровна присвистнула.
— А бумаги видела? Договор? Справку?
— Нина, ну что я, родной дочери буду говорить, покажи справку?
— Не дочери. Зятю. Ты не злись, я за тебя переживаю. У нас в соседнем доме тоже одна так отдала, а потом выяснилось.
— Ты всегда так. Всё про чужое горе. Мои не такие.
— Дай бог, — сказала Нина Фёдоровна и поставила банку на стол. — Я же не говорю, что такие. Я говорю, что спросить не грех.
Валентина Петровна промолчала, но слова эти остались у неё внутри и тихо ворочались, как камешек в туфле.
В пятницу, через шесть дней после этого разговора, она поехала в центр, заплатить за свет и купить таблетки от давления. Автобус высадил её на Заводской, у недавно открытого стеклянного здания с большой вывеской «Мотоцентр Вираж». Раньше там был склад. Она проходила мимо каждый месяц и не обращала внимания, но в тот раз остановилась, потому что за стеклом, среди блестящих железных махин, увидела знакомую спину.
Зять сидел на огромном красном мотоцикле, широко расставив ноги, в новой чёрной куртке с белыми полосами на рукавах. Рядом стоял молодой продавец в галстуке и показывал ему что то на руле. Дмитрий смеялся, откинув голову, как смеются люди, которым наконец повезло. Он потрогал рукоятку, повернул её, примерился к зеркалу. Потом достал из внутреннего кармана знакомую синюю папку и протянул продавцу.
Валентина Петровна стояла на тротуаре, держа сумку обеими руками. Мимо шли люди, кто то толкнул её плечом, она не заметила. Она стояла и думала очень простые, очень ясные мысли. Что папка та же самая. Что неделю назад он сидел у неё на кухне, и глаза у него были мокрые. Что у Полины, возможно, болит спина. Что мотоцикл стоит дорого, но, наверное, не триста пятьдесят тысяч, а значит, деньги ещё целы, и он просто зашёл посмотреть. Она сама удивилась, как быстро нашла для зятя оправдание, и от этого стало ещё горше.
Она вошла внутрь. Двери разъехались сами, в лицо пахнуло резиной и тёплым железом.
— Дима.
Он обернулся, и лицо у него на мгновение стало пустым, как у ребёнка, которого застали с чужой конфетой. Потом он быстро слез с мотоцикла и пошёл к ней, раскинув руки.
— Валентина Петровна! Какими судьбами? Вот так встреча.
— Это что, твой? — спросила она.
— Что вы, нет, что вы, — он коротко засмеялся. — Мимо ехал, зашёл посмотреть. Мужская слабость, знаете ли. Помечтать же не вредно.
— А папка зачем? Договор подписывать?
Продавец деликатно отошёл в сторону. Дмитрий взял тёщу за локоть и повёл к выходу.
— Давайте выйдем. Здесь неудобно говорить.
На улице он отпустил её руку и заговорил быстро, вполголоса.
— Это не то, что вы думаете. Я на себя оформляю, на свои деньги. Мне премия пришла от заказчика, сто двадцать тысяч, как раз на первый взнос. А то, что вы дали, лежит, ни копейки не тронуто. Лежит на отдельном счёте, для клиники.
— А почему ты мне не сказал про премию?
— А зачем? Это мои деньги.
— Зачем, — повторила она. — Правда, зачем.
— Валентина Петровна, вы за мной следили?
— Я за свет платить шла.
— Ну вот. Значит, случайность. А мне, выходит, и в магазин зайти нельзя?
Она хотела сказать, что в магазин зайти можно, а ребёнка лечить нужно сегодня, но слова застряли где то на полпути. Она кивнула и пошла к остановке. Кивнула, как кивала всю жизнь, когда не хотела ссориться. Только в автобусе, держась за холодный поручень, почувствовала, что руки у неё дрожат, и поняла, что опять не спросила главного. Когда операция. Опять не спросила.
Вечером они приехали вдвоём, без предупреждения. Валентина Петровна как раз накрывала на стол, поставила три чашки, потом убрала одну, потом достала снова.
Оксана вошла с красными пятнами на шее, Дмитрий за ней, сразу заняв место у окна. Полины опять не было.
— Мама, нам надо поговорить, — сказала Оксана.
— Поговорим.
— Дима рассказал, как ты его встретила. Мам, ну разве так можно?
— Как я его встретила? Я спросила, чей мотоцикл.
— Ты спросила таким тоном, что человек два часа места себе не находит.
— Каким тоном?
— Как у воришки.
Валентина Петровна поставила чайник на плиту.
— Оксана, я пенсионерка. Я отдала то, что копила двадцать лет. Я имею право спросить.
— Спросить имеешь, а подозревать нет, — подал голос Дмитрий. Он говорил спокойно, глядя в окно, и это было хуже крика. — Мы к вам с открытой душой пришли. Доверили самое больное, ребёнка. Я перед вами всё разложил, а вы проверять. Выследили, подсмотрели. Это, простите, нехорошо.
— Я не выслеживала.
— А нам что думать?
— Дима, — тихо сказала Оксана.
— Что Дима? Я шесть лет вашему забору новые столбы ставлю. Я крышу на сарае перекрывал. Я вас на дачу к Нине Фёдоровне по пятницам возил, и бензин мой. Я хоть раз упрекнул? А вы одним взглядом всё перечеркнули.
И тут Валентина Петровна с досадой поняла, что это правда. Столбы он ставил. Сарай перекрывал. Возил, и бензин был его. От этого всё запутывалось ещё больше, потому что хороший человек и красный мотоцикл никак не умещались в одной голове. А может, и вправду премия, подумала она. Может, я старая глупая баба, которая испортила людям вечер.
— Дима, покажи мне договор с клиникой, — сказала она. — Просто взгляну, и всё.
— Вот! — он развёл руками. — Вот оно. Договор ей покажи. Оксана, ты слышишь? Мы теперь перед твоей матерью будем отчитываться, как в налоговой.
— Мама, ну правда, — Оксана не смотрела на неё. — Договор будет после предоплаты. Клиника заранее не даёт. Они сначала деньги, потом бумаги, у них так принято.
— А та бумага с печатью, что на столе лежала?
— Это предварительное. Мам, ну что ты как следователь.
Валентина Петровна замолчала. Внутри всё смешалось. С одной стороны была синяя папка в руках зятя, красный мотоцикл, его быстрый смех. С другой лицо дочери, красное, мокрое, и слово «следователь». Ей было стыдно, как бывает стыдно за собственную неблагодарность, хотя она не могла понять, в чём именно эта неблагодарность состоит.
— Ладно, — сказала она. — Простите меня. Погорячилась.
Дмитрий кивнул и впервые за вечер посмотрел ей в глаза.
— Я не в обиде, Валентина Петровна. Просто мне больно, что вы так обо мне подумали. Ничего, переживём. Главное, чтобы Полина была здорова.
Они выпили чай почти молча. На пороге Оксана обняла мать сильнее обычного и прошептала ей в плечо «прости». Валентина Петровна не поняла, за что дочь просит прощения, и решила, что за резкость.
Ночью она не спала. Лежала и смотрела на потолок, по которому туда и обратно ходила тень от яблони. Она перебирала события по порядку, как перебирают крупу, отделяя мусор. Он сказал, что премия. Может быть. Он сказал, что деньги на отдельном счёте. Может быть. Оксана сказала, что договор будет после предоплаты. Может быть. Слишком много «может быть», подумала она, и от этого стало невыносимо тесно в собственной груди.
Утром она сделала то, чего не делала никогда. Испекла пирожки с капустой, завернула тёплыми в полотенце и поехала не к дочери, а к школе, к тому часу, когда заканчивается последний урок у третьих классов. Знакомая вахтёрша тётя Лида пропустила её, махнув рукой, мол, свои, Петровна, проходи.
Полина вылетела из дверей одной из первых, с портфелем, который болтался у неё на одной лямке. В этом портфеле явно не лежало ничего тяжёлого, потому что девочка размахивала им, как мячом.
— Бабуль! — она влетела в неё с разбегу, и Валентина Петровна едва устояла. — Ты чего тут? Случилось что?
— Пирожки принесла. Идём на лавочку.
Они сели у школьного забора. Полина ела, болтая ногами в красных сапожках. Валентина Петровна смотрела на неё, на прямую узкую спину под курточкой, и сердце у неё сжималось от странного облегчения и тревоги сразу.
— Полюшка, а как твоя спина? Не болит?
— Какая спина?
— Ну, ты же к врачу ездила. В область.
— Я ездила? — Полина прожевала. — Не, не ездила. Я в бассейн хожу. По средам и субботам. Там тётя тренер говорит, чтобы я плечи расправляла. А то я сутулюсь.
— Тебе врач так сказал?
— Врач в поликлинике сказал, что осанка слабая, надо плавать и упражнения делать. Мама мне картинку на холодильник повесила, там человечки на коврике. Бабуль, ты чего?
— Ничего, ничего. Кушай.
Она старалась держать лицо, но Полина была девочка наблюдательная, в мать.
— Ты не расстраивайся, бабуль. Я скоро выпрямлюсь. Мама говорит, что ничего серьёзного.
— Конечно, выпрямишься.
— А папа говорит, что зимой купит мотоцикл и покатает меня. Я так хочу! А мама ругается, что никаких мотоциклов.
— Когда он тебе это говорил?
— Давно. Ну, летом. А недавно опять. Он говорит, что скоро.
Валентина Петровна гладила внучку по тёплой голове и чувствовала, как внутри тихо обрывается тонкая нитка, на которой всё это время держалась её вера. Теперь она знала. И худшим было даже не то, что знала. Худшим было, что ей с самого начала не хотелось знать. Она отдала деньги быстро, потому что хотела быть хорошей матерью, хорошей тёщей, хорошей бабушкой, которая не торгуется, когда речь о ребёнке. Она не спросила про клинику, потому что спросить значило не поверить, а не поверить значило обидеть. И вот её доверием воспользовались, и воспользовались так ловко, что ей же и пришлось просить прощения.
Домой она ехала с пустым полотенцем на коленях. Пирожки Полина доела и ещё унесла два для подружки.
Следующие дни прошли как в тумане. Валентина Петровна ходила по дому, мыла окна, которые не нуждались в мытье, перебирала в шкафу бельё. Она ждала, что дочь позвонит и скажет сама. Дочь не звонила. На третий день она набрала первой.
— Оксаночка, как дела? Когда в клинику ложитесь?
— Мам, пока очередь. Нас на ноябрь записали.
— А деньги за ноябрь когда вносили?
— Мам… Дима этим занимается.
— Я знаю, что Дима. А ты?
— Я на работе, мам, мне неудобно разговаривать.
Через час зазвонил городской телефон. Это была Галина Ивановна, мать Дмитрия, которую Валентина Петровна за всю жизнь видела дважды, на свадьбе и на дне рождения Полины.
— Валентина Петровна, это Галина. Я женщина простая, говорю прямо. Вы зачем моего сына обидели?
— Я не обижала.
— Он ко мне пришёл белый. Говорит, тёща меня в воровстве заподозрила. Ему сорок лет, он семью на себе тащит, а вы его позорите.
— Галина Ивановна, он взял у меня триста пятьдесят тысяч на лечение ребёнка и пошёл покупать мотоцикл.
— Какой мотоцикл? — голос на том конце изменился. — Он мне про мотоцикл ничего не говорил.
— Он говорил вам про премию?
— Про какую премию? У него третий месяц заказов нет. Он у меня на прошлой неделе двадцать тысяч в долг брал.
Наступила долгая пауза. Потом Галина Ивановна заговорила снова, уже другим, жёстким голосом.
— Вы между собой сами разбирайтесь. Я в чужую семью не лезу. Но и вам скажу. Нечего было давать, если не уверены. Родню на деньги проверять последнее дело.
Она положила трубку. Валентина Петровна ещё некоторое время слушала гудки. Премии не было. Вот и всё. Это даже не требовало проверки, это лежало на поверхности, как масло на воде, а она третий день уговаривала себя, что не видит.
Вечером позвонил сам Дмитрий.
— Валентина Петровна, вы зачем названивали моей матери?
— Она сама позвонила.
— Вы хотите, чтобы мы с Оксаной разошлись? Вы этого добиваетесь? Я вам скажу, как есть. Если вы нам так не доверяете, заберите деньги обратно. Только они уже в клинике, вернут через месяц, и с вычетом. Вы довольны будете?
— Покажи мне договор, Дима.
— Знаете что, — он говорил тихо, почти ласково, и от этого у неё мурашки пошли по спине. — Мне надоело оправдываться. Я для вашей дочери и внучки всё делаю. А вы только и ждёте, чтобы меня поймать. Разговор окончен.
Он отключился. Она стояла посреди комнаты с трубкой в руке и чувствовала, что воздуха в доме стало меньше. Это был уже не разговор тёщи с зятем. Это был семейный конфликт, в котором она одним днём из заботливой матери превратилась в злую старуху, которая считает чужие копейки.
Всю ночь она ходила по дому. Утром не выдержала и набрала дочери тот самый номер, который знала наизусть, и задала один вопрос. Оксана ответила молчанием, и этого оказалось достаточно.
На следующее утро дочь приехала сама. Одна, на автобусе, в старом сером пальто, которое Валентина Петровна не видела уже года три. Оксана долго стояла у калитки, потом толкнула её и пошла по дорожке, не глядя по сторонам, как идут на экзамен.
Валентина Петровна поставила на стол две чашки и не стала предлагать пирог. Дочь села, сняла пальто, повесила на спинку стула и положила руки на колени. Руки дрожали.
— Говори, — сказала Валентина Петровна.
— Мам… Никакой операции нет. Есть слабая осанка. Врач сказал плавать и заниматься гимнастикой, к двенадцати годам всё пройдёт. И всё. Больше ничего.
— А бумага с печатью?
— Это справка из бассейна, для абонемента. Дима её взял и положил в папку. Я не думала, что он станет ею размахивать.
— То есть ты знала.
Оксана подняла глаза. Они были красные, но сухие, словно все слёзы остались где то в другом месте.
— Знала, мам. С самого начала. Даже раньше, чем он к тебе пошёл. В сентябре он мне сказал, что хочет мотоцикл. Что ему сорок лет, что он нигде не был и ничего не видел, что он всю жизнь на нас работает. Я сказала, что нет. У нас ипотека, у нас Полина. Он сказал, что возьмёт кредит. Я сказала, что ему не дадут. Он сказал, что тогда займёт у твоей мамы. Я сказала, что мама на такое не даст. А он сказал, а если не на такое, а на другое? Я тогда подумала, что он шутит.
— А он не шутил.
— За два дня до воскресенья я пришла с работы, а он стоит в прихожей перед зеркалом и репетирует. «У Полины серьёзное искривление, нужна срочная операция». Три раза подряд, с разной интонацией. Потом повернулся ко мне и спросил, как получается. Мам, я стояла с сумкой в руках и не могла пошевелиться.
— И что ты ответила?
— Я сказала, что так нельзя. А он сказал, что я всегда была на твоей стороне. Что он давно чувствует себя в этой семье лишним. Что если я скажу тебе правду, он соберёт вещи и уйдёт, и мы посмотрим, как я справлюсь одна с ребёнком и ипотекой. Я испугалась. Я не хотела, чтобы Полина осталась без отца. Я подумала, ну возьмёт он эти деньги, потом как нибудь вернём, проживём. Лишь бы не ссориться.
Валентина Петровна слушала и не двигалась. Она смотрела на дочь и вдруг вспомнила, как Оксане было десять лет и она принесла из школы чужую красивую ручку. Вечером мать увидела эту ручку на столе и ни слова не сказала, только посмотрела. И девочка заплакала, схватила ручку и побежала обратно в школу, в темноте, одна, хотя идти надо было через два квартала. Вернулась через час, вся в слезах, но с чистыми глазами. Тогда Валентина Петровна гордилась ею так, как не гордилась ни одной оценкой.
— И ты села за мой стол, — сказала она медленно, — и смотрела, как я достаю деньги.
— Да.
— Ты даже плакала.
— Это были настоящие слёзы, мам. Только не про Полину. Про то, что я делаю. Я каждую секунду хотела встать и сказать «мама, не давай». А он под столом наступал мне на ногу.
— Наступал на ногу, — повторила Валентина Петровна и закрыла глаза.
Ей было тяжело дышать. Предательство близких оказалось не громким и не страшным, а тихим и обыденным, как пятно на скатерти, которое сначала не замечаешь, а потом видишь везде. Зять был чужой человек, от него она ожидала чего то подобного где то глубоко внутри, поэтому он не мог ранить её так, как могла дочь. От дочери она не ждала ничего.
— Я не на него обижена, Оксана, — сказала она наконец. — Он мне не родной. Я ему доверяла, а не должна была. Но ты. Я тебя тридцать восемь лет растила. Я тебе в школе ни разу не позволила обмануть учителя. И теперь ты сидишь у меня на кухне и говоришь, что знала.
— Я знаю, мам. Прости. Я трусиха.
— Ты не трусиха. Ты просто выбрала, кого бояться потерять. Его, а не меня.
Оксана заплакала, теперь по настоящему, закрыв лицо ладонями. Валентина Петровна не потянулась к ней. Она сидела, сжав губы, и смотрела на трещинку в клеёнке, которую давно собиралась заклеить.
— Сколько он потратил? — спросила она.
— Сто восемьдесят внёс за мотоцикл. Остальное ушло на шлем, куртку, ботинки и ещё какие то долги. Он мне не говорит, куда. Но я на другой день после снятия денег сняла с него карточку и перевела семьдесят тысяч на свой счёт, пока не потратил. Вот.
Она достала из сумки плотный конверт и положила на стол. Конверт был тёплый от рук.
— Значит, ты не только молчала, — сказала Валентина Петровна.
— Я была слабая, мам. Но не совсем бессовестная.
Валентина Петровна взяла конверт, повертела и положила обратно. Семьдесят из трёхсот пятидесяти. Она подумала, что деньги теперь не главное, хотя ещё неделю назад они казались ей главным. Главным было другое. Как смотреть дочери в глаза. Как говорить с зятем. Как сказать внучке, что бабушка никогда не будет в ней сомневаться, и при этом не соврать.
— Ты останешься с ним? — спросила она.
— Не знаю.
— Он вернёт остальное?
— Он говорит, что продаст мотоцикл. Но каждый раз, когда говорит, у него глаза другие. Как будто он уже знает, что не продаст.
За окном раздался далёкий, нарастающий звук, будто кто то рвал плотную ткань. Оксана вздрогнула и подняла голову.
— Это он, — сказала она и побледнела. — Я ему сказала, что поеду к тебе. Наверное, догадался.
Рёв мотора приблизился, замер у самой калитки и оборвался. Через мгновение калитка заскрипела. Валентина Петровна подошла к окну. У забора стоял красный мотоцикл, блестящий, как новая кастрюля, и рядом с ним, сняв шлем, стоял Дмитрий в чёрной куртке с белыми полосами. Он поднял голову, увидел её в окне и приветливо, широко улыбнулся, как улыбаются хорошим знакомым.
— Валентина Петровна! — крикнул он через двор. — Откройте! Давайте поговорим как люди!
— Мам, — Оксана встала. — Открыть? Или ты сама?
— Сядь, — сказала Валентина Петровна, не отрывая взгляда от окна.
— Мам…
— Сядь. Сначала ты мне ответь на один вопрос.
— Какой?
— Когда я открою калитку и он начнёт говорить, ты что скажешь? Не ему. Мне. На чьей ты стороне встанешь?
За окном снова затрещал мотор, Дмитрий нетерпеливо крутил рукоятку. Оксана стояла посреди кухни, держась рукой за спинку стула, и смотрела то на мать, то на конверт на столе, то на окно.
— Мам, — сказала она тихо. — А если я сейчас отвечу, ты мне поверишь?
Валентина Петровна взяла конверт, подержала его на ладони, словно взвешивая, и ответила не сразу.
— Не знаю, дочка. Вот и посмотрим.
