— Мам, ты почему не ешь? Я тебе суп налила полчаса назад. Совсем остыл.
— Сейчас, дочка. Дай мне эту бумажку ещё раз посмотреть.
— Ты её уже десятый раз смотришь. Мам, положи. Тебе плохо будет.
— Мне уже плохо, Люба. Мне с той минуты плохо, как я эту папку открыла.
Люба села напротив, подвинула к матери тарелку, потом всё-таки убрала её в сторону. В квартире было тихо, только на кухне капал кран, и этот звук раздражал обеих. Галина Ивановна держала в руках лист, обычный лист из принтера, и снова читала одни и те же строки. Название фирмы. Доля участия. Сумма за год. Сумма за второй год. И подпись, аккуратная, с наклоном вправо, та самая подпись, которую она тридцать четыре года видела на квитанциях, на заявлениях в школу, на открытках к Восьмому марта.
— Он же говорил, что у него оклад двадцать две тысячи, — тихо сказала Галина Ивановна. — Ты слышишь, Люба? Двадцать две.
— Слышу, мам.
— А тут вот. За один квартал больше, чем я за три года откладывала. Я носки ему штопала. Носки, Люба. Я в магазине на кассе стояла и считала, хватит ли на творог или подождать до следующей пенсии с этой закупкой.
Люба молчала. Она знала это всё наизусть, потому что сама выросла в этой квартире, где мать вечно что-то чинила, латала, откладывала. Она помнила, как в школьные годы просила кроссовки, а мать доставала из шкафа прошлогодние, ещё крепкие, только немного жмут. Помнила, как отец сидел в кресле с газетой и говорил, что деньги не растут на деревьях, и это была правда, которая почему-то всегда падала только на мать.
— Может, это не то, — сказала она осторожно. — Может, это какая-то ошибка. Может, у него доля, но она ничего не стоит.
— Люба, тут написано, сколько он получил. Цифрами. Не «может быть». Не «если». Получил.
Галина Ивановна положила лист на стол. Руки у неё были сухие, в мелких трещинках от вечной посуды и стирки, и сейчас эти руки лежали на клеёнке, как чужие. Она смотрела на них и думала, что вот этими руками она двадцать лет мыла полы в школе, потом ещё подрабатывала в библиотеке, потом раздавала листовки у метро, когда Сергей Викторович сказал, что на ремонт крыши нужно скидываться всем домом.
— На крышу собирали, — сказала она вслух. — Помнишь? По три тысячи с квартиры. Он тогда сказал, что у нас нет, и я ходила к соседке занимала.
— Помню.
— А он в это время, выходит, в другой город ездил на переговоры. В гостинице жил. В ресторане ел.
— Мам, не надо так.
— А как надо, дочка? Как надо, если я даже не знаю теперь, где правда, а где он мне голову морочил?
Сергей Викторович лежал в больнице на Волоколамском шоссе, в третьем корпусе, четвертая палата от лестницы. Врачи говорили обтекаемо, и Галина Ивановна, женщина, которая за пятьдесят семь лет научилась понимать любые намёки, поняла только одно. Полежит. Под наблюдением. Придёт в себя. Физически болезнь её не занимала. Она принесла ему передачу в контейнере, поставила на тумбочку и сказала, что дома всё в порядке. Он кивнул и закрыл глаза. А потом она пошла в его кабинет, тот самый кабинет, куда он не любил пускать даже с пылесосом, и стала искать страховой полис. Полис она не нашла. Нашла папку. Синюю, на молнии, задвинутую между старыми подшивками журналов и коробкой от обуви, в которой лежали шнурки, гвозди и три пуговицы.
Она не собиралась ничего читать. Она просто открыла, чтобы посмотреть, нет ли там медицинских бумаг. И прочитала. И села на пол, прямо на ковёр, который сама чистила в прошлом месяце, потому что вызвать клининг она не могла себе позволить. И сидела так, пока не пришла Люба, потому что телефон у неё в кармане халата начал звонить, а она не смогла ответить.
Вечером она поехала в больницу. Шла по коридору, держала сумку с яблоками и думала, что впервые за тридцать четыре года брака не знает, с чего начать разговор.
— Ты почему такая? — спросил Сергей Викторович, когда она села на стул рядом. — Устала?
— Я нашла папку. В кабинете.
Он не сразу отреагировал. Только чуть повернул голову, и глаза его на секунду стали другими, быстрыми, считающими. Потом он снова стал обычным, тем самым, с которым она жила, и это было самое неприятное.
— Какую папку?
— Синюю. На молнии. Ты знаешь, какую.
— Галя, я не понимаю, о чём ты.
— Ты не понимаешь? — Она сама удивилась, как ровно звучит её голос. — Серёжа, я там видела твою подпись. Не надо. Я не девочка.
Он отвернулся к окну. За окном было серо и тихо, осень стояла уже вовсю, и в стекло падал свет от уличного фонаря.
— Тебе вредно сейчас, — сказал он наконец. — Тебе нельзя нервничать.
— Мне нельзя было годами платить за свет и думать, что мы сводим концы с концами. Мне нельзя было у Любы просить в долг на лекарства, когда у самой не хватало.
— Ты просила у Любы?
— Просила. А ты в это время был совладельцем фирмы. Сколько там у тебя, Серёжа? Половина? Треть? Или ты один всё это держишь?
Он молчал долго, так долго, что в коридоре успела пройти медсестра с тележкой и обратно.
— Половина, — сказал он. — Второй человек Игорь. Ты его не знаешь.
— Не знаю. Конечно, не знаю. Я вообще ничего не знаю, оказывается.
— Галя, я хотел как лучше.
Это была фраза, которую она ждала. И одновременно та самая фраза, после которой ей захотелось встать и выйти, но она не встала, потому что ноги были ватные.
— Как лучше для кого? — спросила она. — Для семьи или для тебя?
— Для всех. Если бы ты знала, ты бы иначе себя вела. Ты бы не экономила. Ты бы тратила. А деньги, они любят, когда их считают.
— Я всю жизнь только и делала, что считала. Тридцать четыре года. Я считала каждую копейку, а ты мне сейчас говоришь, что я бы неправильно потратила?
— Я не так сказал.
— Ты именно так сказал.
Она вышла из палаты, не попрощавшись. В коридоре села на банкетку у окна и сидела минут десять. В голове было пусто, потом стало не пусто, а тесно, слишком много мыслей сразу, и все они были про одно и то же, только с разных сторон.
Дома она открыла шкаф и достала халат. Тот самый, малиновый, с вытянутыми локтями, который она купила лет восемь назад в магазине уценённых товаров. Он был мягкий, удобный, и она к нему привыкла. Она держала его в руках и думала, что в тот год, когда она его купила, муж, наверное, подписывал бумаги на суммы, от которых у неё сейчас кружилась голова. Халат был единственным, что она могла себе позволить. И это была не метафора. Это была арифметика.
На следующий день она позвонила Любе и попросила приехать. Потом позвонила сыну, Дмитрию. Дмитрий жил в Подольске с женой и двумя детьми, приезжал редко, всё время работал, и когда мать сказала ему, что есть разговор, он ответил, что постарается в выходные. Галина Ивановна сказала, что не постарается, а приедет.
Они сидели на кухне, втроём, и она им всё рассказала. Про папку, про фирму, про двадцать две тысячи и про то, что настоящие цифры в несколько раз больше. Люба слушала, подперев голову рукой. Дмитрий хмурился и барабанил пальцем по столу.
— Он что, серьёзно? — сказал Дмитрий. — Он нашёл нам всем развлечение на старости лет?
— Не говори так про отца, — машинально сказала Галина Ивановна и сама усмехнулась. — Хотя, наверное, теперь можно.
— Мам, ты понимаешь, что это в принципе значит? — Люба смотрела прямо на неё. — Это не про деньги. Это про то, что он годами врал. Каждый день. В мелочах. Тебе про зарплату, нам про то, что денег нет на поездку. Мы же всей семьёй хотели в Карелию. Я помню, ты искала туры, а он сказал, что это дорого. Мы тогда на дачу поехали к его матери.
— Я помню.
— А он, выходит, мог. Мог, но решил, что не надо.
— Мог, — согласилась Галина Ивановна. — Мог.
— Надо с ним поговорить по-мужски, — сказал Дмитрий.
— С кем? С отцом, который в больнице?
— Мам, ну, извини. Он же не спросил, когда тебе квартплату на себя вешал.
— Он не вешал, — сказала Галина Ивановна. — Я сама вешала. Я сама всегда всё брала. Потому что если я не возьму, то кто?
Эта мысль вернулась к ней ночью, когда она лежала в постели и слушала, как тикают часы на стене. Так уж она была устроена с молодости. Сначала институт, потом замужество, потом Люба, потом Дмитрий, потом работа в школе, потом сокращение, потом библиотека, потом всякие подработки, и всё это время она была тем человеком, который держит семью на своих руках. Она не спрашивала, она просто делала. И вот теперь она лежала и думала, а может, и правда сама виновата? Может, надо было спрашивать? Может, надо было не просто брать и решать, а сесть однажды и сказать: «Серёжа, покажи мне, из чего складывается наш бюджет»? Она не показала. Она не спросила. Она уважала его гордость и не лезла в мужское.
А он, выходит, пользовался этим уважением. Аккуратно, годами, как человек, который знает, что рядом с ним спокойный человек, который не будет лезть.
Утром она поехала на рынок, потому что в холодильнике было пусто. И поймала себя на том, что опять идёт и считает. Помидоры у первого прилавка дороже, у третьего дешевле, но надо смотреть, чтобы не мятые. Мясо только в конце, там скидка ближе к закрытию. Себе она покупала курицу, а не рыбу, рыба дороже. Она дошла до прилавка и встала. Стояла и смотрела на эти помидоры и думала, что если сейчас купить то, что хочется, а не то, что подешевле, то что-то изменится. Что-то внутри. Но ничего не изменилось, она взяла ту же курицу, и от этого стало ещё хуже.
— Галя, ты чего такая? — спросила её соседка Валентина, с которой они вместе стояли на автобусной остановке. — На тебе лица нет.
— Да так. Сергей в больнице.
— Ой, ну как же? Что с ним?
— Полежит, говорят. Под наблюдением.
— А ты не переживай так, Галя. Все болеют. А ты вон какая крепкая. Держишься.
Галина Ивановна кивнула и промолчала. Она держалась всю жизнь. Её хвалили за это, говорили, что она молодец, что у неё муж, дети, всё как у людей. И вот теперь это «как у людей» рассыпалось где-то между третьим и четвёртым листом синей папки.
Дома она сделала чай и села с ним в кресло, в то самое, где раньше сидел Сергей Викторович с газетой. Кресло было продавленное с его стороны, и она этого раньше не замечала. Теперь заметила. Она пила чай и думала, как всё было устроено. Он уходил на работу, она уходила на работу. Вечером он приходил и говорил, что был тяжёлый день. Она ставила ужин. Он спрашивал, как дела у детей. Она рассказывала. Он кивал. И так тридцать четыре года. Вопросов не было. А теперь вопросов стало так много, что они не помещались в голове.
Она вспомнила, как в позапрошлом году у неё сломалась стиральная машина. Старая, ещё из девяностых, работала с грохотом, как трактор, но стирала. И вот сломалась. Она пошла в магазин и выбрала новую, недорогую, но нормальную. Пришла домой и сказала. И Сергей Викторович сказал, что это дорого, что можно починить старую. И она согласилась, и они починили старую, и эта старая работала ещё полтора года. И вот теперь она вдруг поняла, что тогда, в тот день, они могли взять нормальную машину и не обсуждать, починить или нет. Она купила себе половину того, что имела. А он отдал ей половину своей правды. Только его половина была больше, а её половина меньше, и никакое это было не равенство.
Через два дня она поехала в больницу снова. Сергей Викторович сидел на кровати, уже в своей рубашке, смотрел в телефон с таким лицом, будто читал что-то очень важное. Он быстро убрал телефон, когда она вошла, и это было ещё одно, чего она раньше не замечала.
— Как ты? — спросила она.
— Лучше. Говорят, скоро домой.
— Хорошо.
Она села. Молчали оба. В коридоре кто-то разговаривал по телефону, и было слышно каждое слово.
— Галя, — начал он. — Насчёт того, что ты нашла.
— Да.
— Я не хотел тебя расстраивать. Я хотел, чтобы ты жила спокойно.
— Я жила спокойно, — сказала она. — Очень спокойно. Только в этом спокойствии я однажды зимой не купила себе сапоги, потому что думала, что мы не потянем. Помнишь те сапоги? Я их примеряла в декабре, а потом вернулась и сказала, что они мне жмут.
— Помню.
— Они мне не жали. Они просто стоили восемь тысяч.
Сергей Викторович смотрел в сторону. У него было такое лицо, какое бывает у человека, который не знает, что сказать, но очень хочет, чтобы разговор уже закончился.
— Ты забрала папку? — спросил он.
— Забрала.
— Галя, там есть бумаги, которые мне нужны.
— А мне нужны были сапоги. И ремонт в ванной. И поездка в Карелию, о которой мы говорили всей семьёй. И ещё кое-что по мелочи. Например, правда.
Он вздохнул.
— Ты сейчас всё это смешиваешь.
— Я ничего не смешиваю. Это одно и то же. Ты выбирал, что мне говорить, а что нет. Ты решал за меня. А я в это время решала, как сэкономить на продуктах.
— Ну и что теперь? — спросил он. — Что ты хочешь?
— Я не знаю, — честно сказала она. — Вот правда не знаю. Ты тридцать четыре года был моим мужем. Я за это время ни разу не думала, что ты можешь мне врать вот так. А теперь я думаю, где ещё ты мне врал. Может, всё было не так, как я думала. Может, у тебя и квартира есть?
— Галя, ну зачем ты так.
— А как? Как мне ещё? Ты мне объясни. Я женщина, мне пятьдесят семь, я всю жизнь работала и тянула. И вот я узнаю, что мужа я не знаю. Что мне с этим делать?
Он ничего не ответил. В дверях появилась медсестра и сказала, что время посещений заканчивается.
Дома она позвонила сыну.
— Дима, ты приедешь?
— Мам, я работаю. В воскресенье.
— В воскресенье папу выпишут.
— Ну хорошо. Тогда на следующей.
Галина Ивановна помолчала.
— Дима. Скажи честно. Ты знал?
— Что знал?
— Про фирму. Про то, что у отца есть деньги.
— Мама, что ты такое говоришь. Откуда?
— Я просто спрашиваю.
— Нет, не знал. Конечно, не знал. Ты чего, мам? Я бы тебе сказал.
Она повесила трубку и подумала, что, наверное, сказал бы. Но потом подумала и другое. Дмитрий весь в отца, спокойный, немного себе на уме, умеет не говорить лишнего. И эта мысль была неприятной, но она не стала её додумывать до конца. Хватит с неё на сегодня. На сегодня уже много.
Она снова достала папку и разложила бумаги на столе. Читала по одной. Название фирмы было длинное и скучное, что-то про поставки и оборудование. Она не разбиралась в этом, но смысл понимала. Доля в компании. Дивиденды. Суммы по годам. Первый раз она увидела цифру за тот год, когда у Дмитрия была свадьба. Они тогда играли скромную, на двадцать человек, в кафе на окраине, и она платье себе покупала в секонде и подгоняла по фигуре у соседки. Свадьба вышла хорошая, тёплая, все были довольны. А муж, выходит, в тот же год получил столько, что мог бы сыграть её в ресторане, и ещё осталось бы на новый диван.
Второй год. Люба болела, лежала в больнице, и они собирали деньги, потому что не все лекарства были бесплатными. Она ходила по аптекам и находила, где дешевле. Брала то, что подешевле, и надеялась, что поможет. Помогло. Но лучше бы купить то, что дороже, и не надеяться.
Третий год. Она хотела поехать к сестре в Воронежскую область, давно не видела. Сказала, и он ответил, что на поездку нужны деньги, а денег нет. Она не поехала. А сестра потом умерла, и она на похороны ездила, и вот это она уже не стала вспоминать. Слишком.
Вечером пришла Люба. Села рядом, посмотрела на разложенные бумаги.
— Мам, я тут поговорила с юристом. Ну, по телефону, знакомый знакомой.
— С юристом? — Галина Ивановна подняла на неё глаза.
— Ну а что? Ты имеешь право знать. Имеешь право на часть. Это же совместно нажитое.
— Я знаю, что имею. Только это всё не про то, Люба. Я не деньги у него делю. Я понять не могу, зачем.
— Мам, ну зачем люди врут? Чтобы не делиться. Это просто. Он мог вложить в дело, мог потерять, мог ещё что-то. А тебе сказал, что оклад двадцать две. И ты тянула.
— Я тянула, — согласилась она. — Все тянут.
— Не все.
Они помолчали.
— Я не хочу войну, — сказала Галина Ивановна. — И скандала не хочу. Я вообще ничего не хочу, вот в чём дело. Мне устать не от чего, я и так устала. Я не понимаю, как мне теперь с ним жить за одним столом.
— Может, не надо жить?
— Легко сказать. Мне пятьдесят семь. У меня пенсия семнадцать. Коммуналка восемь. Ты думаешь, я квартиру могу снять?
— Я не об этом. Я о том, что можно не уходить, но уже по-другому.
Галина Ивановна посмотрела на дочь. Люба была умная, спокойная, работала бухгалтером в небольшой конторе, считала чужие деньги аккуратно и не любила, когда врут.
— По-другому, — повторила Галина Ивановна. — А как это, по-другому? Я тридцать четыре года знала одну жизнь. У меня в голове всё срослось с этой жизнью. Ты думаешь, я могу просто взять и переложить всё по-новому, как мебель в комнате?
— Не знаю.
— И я не знаю.
Сергея Викторовича выписали в пятницу. Галина Ивановна приехала за ним, забрала сумку и пакет с лекарствами, и они поехали домой на такси, потому что он был ещё слабый. В машине он сказал:
— Спасибо, что приехала.
— Не за что.
— Галя, я хочу поговорить. Дома. Спокойно.
— Дома поговорим.
Дома он прошёл в комнату, сел в кресло, в своё продавленное. Она села напротив, на стул. Так они сидели, наверное, минуту.
— Я всё объясню, — сказал он. — Только ты не перебивай.
— Хорошо.
— Я начал это дело давно. Ты помнишь, как я остался без работы в девяносто восьмом?
— Помню. Я тогда в двух местах работала.
— Вот. Мне было стыдно. Мне было так стыдно, что я не мог тебе в глаза смотреть. Тогда Игорь предложил мне войти. Он нашёл деньги, я нашёл, что мог, и мы начали. Сначала ничего не было. Одни долги. Потом пошло.
— И ты мне не сказал.
— Не сказал. Тогда не сказал, потому что боялся, что не получится, и не хотел тебе пустых надежд. А потом получилось, и я не сказал уже потому, что привык. Понимаешь? Я привык, что это моё. Что я сам всё это поднял. Что если я отдам это в семью, то оно растворится.
— Растворится? В семье, где двое детей и жена? Это в ней оно растворится?
— Галя, я не так говорю.
— Ты так говоришь. Ты говоришь, что семья для тебя, как дыра, куда можно слить деньги. А я для тебя была чем? Я у тебя была эта дыра?
— Галя!
— Нет, ты ответь. Я тридцать четыре года эту дыру латала. Ты приходил домой, а у тебя суп на столе, рубашка глаженая, дети сытые. Это всё само делалось? Ты это тоже считал своим, а меня, выходит, к нему не приложил?
— Я не так всё хотел сказать.
— А как ты хотел? Ты за меня решал, что мне знать, что не знать. Ты мне не доверял. Не деньгам не доверял, а мне. Ты думал, я не справлюсь. Или что я потрачу на что-то не то.
Он молчал. Она видела, как у него на шее дёргается жилка, и понимала, что он тоже не знает, что сказать. Это было странно, но её это почти успокоило. Столько лет он был человеком, который всегда знает, как надо, а теперь сидел и не знал.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя не любил, — сказал он тихо.
— А я и не думаю. Я думаю, что ты меня любил по-своему. А по-своему у тебя выходит, что я где-то рядом, но не в главном.
Она встала и пошла на кухню ставить чайник. По дороге остановилась. Обернулась.
— Ты знаешь, что самое обидное? Не то, что ты скрывал. Хотя и это тоже. Самое обидное, что я в какой-то момент начала думать, что со мной что-то не так. Что я плохо считаю, раз нам всё время не хватает. Что я плохо хозяйничаю, что не умею выкручиваться, как другие. Я себя ругала, Серёжа. Я себя ругала, а ты молчал.
— Галя.
— Я в прошлом году не пошла на юбилей к своей подруге, потому что не могла купить подарок. Ты знаешь об этом? Нет. Не знаешь. А я не пошла. Я сказала, что болею.
Чайник закипел. Она налила две чашки, поставила на стол, вернулась и села.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь я не знаю.
Прошла неделя. Потом вторая. Дома стало тихо, как бывает в квартире, где двое живут и не разговаривают. Он ходил по комнатам, читал газету, смотрел телевизор. Она готовила, мыла посуду, ездила к Любе. За это время она много чего передумала.
Первое, что она думала, было самое простое и самое злое. Он врал, значит, виноват. Всё. Тридцать четыре года, тридцать четыре года, тридцать четыре года. Она считала эти годы и понимала, что не может их просто выкинуть. Они были её жизнью. В них были дети, были поездки на море в девяносто пятом, были ночи, когда Люба болела и они сидели по очереди у кровати. Было много всего, что было настоящее. И вот теперь эта настоящая жизнь стояла рядом с тем, что она узнала, и не совпадала. Как две фотографии одного человека, где он на одной молодой, а на другой старый, и обе настоящие, только живут они в разное время.
Второе, что она думала, было осторожнее. А может, он боялся? Может, он так боялся оказаться несостоятельным, что проще было держать всё при себе? Мужики ведь как устроены. Они идут и молчат, пока не получается. А она, может, слишком мягко всё брала на себя. Не спросила, не настаивала, не лезла. Она ведь не лезла не из доверия даже, а из уважения. Так её воспитали. Мужчина сам скажет, если захочет. И он не сказал.
Третье, что она думала, было самое неприятное. А какая теперь разница? Ей пятьдесят семь. Ну, получит она свою часть. Ну, увидит она цифру на счёте. Что это изменит? Сапоги она уже не купит те, в декабре у магазина. Карелию они так и не увидели. Ремонт в ванной делали в прошлом году, скромный, по дешёвке, с плиткой, которая отходит у бортика. Она к ней привыкла, и даже не расстраивалась. И всё-таки разница была, потому что разница не в деньгах. Разница в том, что теперь она знала. А узнав, уже нельзя было сделать вид, что не знаешь. Она пробовала, на второй день после его возвращения, просто сесть и смотреть телевизор, как раньше. Не получилось. Каждое его слово про работу, про цены, про то, что «сейчас всё дорого», отдавало в ней чем-то мелким, как ложка о край чашки.
В субботу приехали Люба с Дмитрием. Сели на кухне. Сергей Викторович вышел, посмотрел на них, сказал «ну, собирайтесь» и сел рядом. Все понимали, зачем собрались.
— Пап, — начал Дмитрий. — Ты нам объясни. Вот серьёзно. Не мне одному, а ей. Объясни.
— Я уже объяснял маме.
— А мне объясни.
— Я не хотел, чтобы вы выросли с мыслью, что деньги легко даются. Я сам вырос без ничего и знаю цену.
— Пап, ну, это же не про то. Мы выросли. Любе тридцать один, мне тридцать пять. У нас семьи. Ты не перед детьми оправдывайся, ты перед мамой.
Сергей Викторович посмотрел на жену. Она смотрела в стол.
— Галя, — сказал он. — Я был неправ. Я это понимаю. Ты хочешь, чтобы я отдал тебе половину?
— Я хочу, чтобы ты мне сказал правду. Всю. Сколько денег, где они, куда идут и почему я об этом узнаю от бумаги, а не от тебя.
— Хорошо. Всё скажу.
Он пошёл в кабинет и принёс папку. Только не ту, синюю, а ещё две, серые. Разложил на столе бумаги, начал объяснять. Про фирму, про долю, про счета. Галина Ивановна слушала и понимала половину. Но то, что она понимала, было достаточно. Деньги были большие. Не богатство, но большие. Такие, что она могла бы не считать помидоры на рынке. Такие, что могли бы много чего изменить, если бы она о них знала.
— Сколько лет ты это держишь? — спросила она.
— Восемнадцать.
— Восемнадцать, — повторила она. Потом встала и вышла из комнаты. Пошла в спальню, села на кровать и сидела долго.
Люба пришла за ней.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Ты не нормально. Ты вон вся белая.
— Люба, восемнадцать лет. Понимаешь? Восемнадцать лет я могла не ходить в этот секонд. Восемнадцать лет я могла нормально лечить зубы, а не тянуть до последнего. Восемнадцать лет я могла помогать бабушке, а не собирать по знакомым. Он всё это время знал. И молчал.
— Да.
— И я теперь не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это в голове уложить. Я ведь его не разлюбила. Вот что самое непонятное. Я его не разлюбила, Люба. Он мне противен не стал. Он мне просто стал чужим. Как будто я вышла за одного, а прожила с другим. И тот, другой, всё это время стоял рядом и улыбался.
— Мам. Ты же понимаешь, что тебе решать?
— Понимаю. Только я не знаю, могу ли я решать так, как будто мне двадцать пять. Мне ведь пятьдесят семь.
— И что?
— А то, что в пятьдесят семь уже не начинают с нуля. В пятьдесят семь уже доживают с тем, что есть.
— Мам, ты так говоришь, будто у тебя выбор между плохим и плохим.
— Может, и есть.
Она вернулась на кухню. Сергей Викторович всё ещё сидел за столом, сложив руки. Дмитрий что-то говорил ему, а он слушал.
— Серёжа.
Он поднял голову.
— Я тебе скажу так. Я не знаю, что будет. Я не готова сейчас решать. Мама моя говорила, что сгоряча только дрова рубят. Я не хочу рубить. Но и жить, как раньше, не буду. Не потому, что я тебе объявляю бойкот. А потому что всё по-старому уже не получится. Ты сделал так, что не получится.
— Галя, я всё сделаю.
— Ты уже всё сделал. Ты восемнадцать лет делал. Теперь моя очередь.
Он не ответил. Дмитрий смотрел в сторону. Люба стояла в дверях и молчала.
— Я тебе скажу, чего я хочу, — продолжила она. — Я хочу, чтобы с сегодняшнего дня я знала всё, что касается денег. Каждую бумагу. Каждый счёт. Если ты мне хоть раз что-то не скажешь, я уйду. Это не угроза. Это просто так, как теперь будет.
— Хорошо.
— И ещё. Я не буду делить с тобой то, что ты нажил один, потому что тебе так хочется. Это не твоё. Это наше. И то, что я нажила, тоже наше. Я тридцать четыре года отдавала всё в общий котёл. А ты держал отдельный. Так что теперь либо один котёл, либо я буду жить со своего.
— Галя, ну зачем ты так.
— А как, Серёжа? Опять мягко? Я всю жизнь мягко. Мне этого на всю оставшуюся хватит.
Он опустил глаза. И в этом опущенном взгляде она вдруг увидела его, настоящего, того, с кем она жила. Не того, кто врал, а того, который тоже боялся, и тоже не знал, и, наверное, в чём-то был виноват не только перед ней, но и перед собой. Это её не оправдывало перед собой, но теперь она видела его целиком, а не как раньше, в одном свете.
Она встала и поставила чайник. Опять. За неделю она поставила его, наверное, сто раз.
— Мам, — тихо сказала Люба. — Ты как?
— Ничего. Живая.
— А что ты решила?
— Я пока ничего не решила. Я хочу посмотреть, что будет дальше. Я не знаю, смогу ли снова ему доверять. Может, смогу. Может, нет. Я не хочу, чтобы у меня в голове было так, как сейчас, всю оставшуюся жизнь. Но и уйти в никуда я не хочу. Я хочу, чтобы это было на моих условиях. Если он выдержит, значит, может, и выйдет что-то. Если нет, значит, нет.
— Мам, это же не ответ.
— Это моя жизнь, Люба. В ней бывают не ответы, а решения. Я ещё не решила. Но теперь я хотя бы знаю, что решаю я.
Прошёл месяц. Осень закончилась, выпал снег, и город стал белым и тихим. Сергей Викторович ходил на работу и обратно, а по вечерам приносил домой бумаги и оставлял их на кухонном столе. Галина Ивановна читала. Многое было непонятно, она спрашивала, он объяснял. Иногда она сердилась, иногда просто кивала, иногда уходила в спальню и сидела там.
Она купила себе сапоги. Не те, декабрьские, конечно. Другие, в другом магазине, хорошие, кожаные, за девять тысяч. Стояла на кассе и чувствовала себя неловко, как будто делала что-то не то. Продавщица спросила, надо ли упаковать, и она сказала, что надо. Дома она поставила коробку в прихожую и долго на неё смотрела, прежде чем надеть. Надела и поняла, что они немного жмут. Но это было уже не то жмание, что тогда. Это было просто неудобно. Носки тонкие, она наденет другие, и всё будет нормально.
С Любой они как-то вечером сидели на кухне, и Люба спросила:
— Мам, а ты ему теперь веришь?
— Не знаю. По-разному. Иногда думаю, что верю, а потом вспомню что-нибудь и опять. Это как с погодой. Нельзя же один раз решить и всё.
— А он?
— Он старается. Он не умеет, но старается. Сначала ему было тяжело, он всё время говорил про то, что раньше было лучше. А потом перестал. Теперь просто приносит бумаги. Иногда спрашивает, куда потратить. Я говорю. Он соглашается. Один раз не согласился, мы поспорили, и ничего. Поругались и помирились. По-человечески.
— А деньги?
— А что деньги. Деньги есть. Только они теперь не за спиной у меня, а перед глазами. И это, знаешь, странно. Я думала, что если деньги будут, то будет проще. А оказалось, что деньги это одно, а обман это другое. И одно другое не лечит.
— Ну и как ты?
— Нормально. Я на курсы записалась. На компьютерные. У нас в библиотеке теперь всё по-новому, а я в этом не очень. Хочу разобраться. И ещё думаю, может, на пенсию выйти пораньше, на полставки остаться. У меня стаж есть, а сил уже не так много. Надо посчитать.
— Ты считаешь.
— Считаю. Но теперь я считаю своё.
Сергей Викторович вошёл на кухню. Поставил чашку в раковину. Постоял.
— Галя, я пойду, там по делу надо позвонить.
— Иди.
Он вышел. Люба посмотрела на мать.
— Ты всё-таки с ним.
— Я с ним. Пока. Не знаю, как будет. Может, и не с ним. Но я не хочу решать вот так, сразу, как будто мне надо поставить точку и показать всем, что я сильная. Я не про силу. Я про то, что я хочу жить дальше, а как жить, я ещё смотрю.
Она встала и открыла холодильник.
— Ты есть будешь? У меня курица есть.
— Буду, — сказала Люба. — Мам, а ты счастливая?
Галина Ивановна постояла с открытой дверцей холодильника. Потом закрыла её.
— Не знаю, — сказала она. — Я об этом не думала. Я думала, как жить. А счастье, оно, наверное, потом. Или нет. Может, оно вообще не в этом.
— А в чём?
— А я не знаю. Вот честно. Может, в том, что теперь я знаю, чего я не хочу. А чего хочу, я ещё не решила. Но это уже что-то, Люба. Это уже что-то.
Она достала курицу и стала её мыть под краном. Вода была холодная, и руки сразу застыли. Она вытерла их о халат, тот самый, малиновый, с вытянутыми локтями, и вдруг подумала, что завтра надо купить новый. Не потому, что старый плохой, а потому что пора. И эта мысль была маленькая, но своя. И этого хватало.
Через неделю Дмитрий приехал с семьёй. Внуки носились по квартире, и Сергей Викторович смотрел на них и улыбался, и Галина Ивановна, глядя на него, не могла понять, что в его улыбке настоящего, а что нет. Или, может, всё настоящее, просто не целиком, как и у всех. Она не знала.
Вечером они сидели на кухне. Дмитрий сказал:
— Мам, ну а всё-таки. Вот если бы можно было всё вернуть. Ты бы вышла за него снова?
— Я не знаю, за кого бы я вышла. Я выходила за одного, а жила с другим. А где тут кто, я до сих пор не разобралась. Может, и не разберусь. Может, и не надо.
— А разве не надо?
— Дима, я тебе скажу так. Я устала искать виноватого. И его, и себя. Я себя тоже винила, я говорила, что надо было спрашивать. А потом поняла, что не в этом дело. Дело в том, что в доме, где двое, не должно быть одного, кто решает, что другому знать. Если бы я спрашивала, он бы нашёл, что ответить. Он восемнадцать лет находил.
Сергей Викторович в это время был в комнате. Может, слышал, может, нет. Он не вышел.
— И что теперь будет? — спросил Дмитрий.
— Будет жизнь. Обычная. Я утром встану, приготовлю завтрак. Он уйдёт на работу. Я пойду в библиотеку. Вечером поужинаем. Разговоры какие-то будут, бумаги какие-то будут. Может, всё это выправится. Может, я через год опять всё это вспомню и скажу ему, что нет. Я не знаю. Я не хочу врать. И ему не позволю. Вот это я знаю точно.
Люба сидела рядом и держала её за руку. Галина Ивановна посмотрела на дочь, потом на сына.
— А ты, Люба. Ты как думаешь, я правильно делаю?
— Не знаю, мам. Я не на твоём месте. Я бы, может, не смогла.
— И я не знала, что смогу. Я и сейчас не знаю. Я просто смотрю. Каждый день смотрю. Вот сегодня нормально. Завтра посмотрим.
Она встала и налила всем чай. В окне было темно, и на кухне горел только свет над столом, жёлтый и мягкий. Чашки стояли на клеёнке, и пар над ними шёл тонкими нитками и исчезал.
— Мам, — сказала Люба. — Ты только не терпи.
— А я не терплю, дочка. Терпят, когда молчат. А я молчать не буду. Если будет что не так, я скажу. Если мне будет плохо, я скажу. Если я решу уйти, я уйду. Только я хочу, чтобы это было моё решение, а не его. Он своё уже принял. Пусть теперь я своё приму. И не надо меня торопить. Ни с ним, ни с кем. Понятно?
— Понятно, — сказала Люба.
— Ну и хорошо.
Она села и взяла чашку в руки. Чай был горячий. Она подула на него и посмотрела на мужа в проёме двери, который стоял и не решался войти на кухню. Она кивнула ему, и он вошёл и сел. И они сидели вчетвером, а потом прибежали внуки, и стало шумно и тесно, и на какое-то время стало просто хорошо, как бывает в семьях, где все друг друга любят и не всё друг другу говорят.
— Баб, а ты мне завтра что-нибудь купишь? — спросил младший внук.
— Куплю, — сказала Галина Ивановна. — Что ты хочешь?
— Шоколадку.
— Шоколадку куплю. Две даже.
— А мне? — закричала старшая внучка.
— И тебе. Всем куплю. У меня теперь, — она запнулась на секунду, — есть.
Она сказала это просто, но внутри у неё что-то отозвалось, и она поняла, что вот это «есть» стоит для неё дороже, чем все цифры в синей папке. Не потому, что деньги, а потому, что впервые за долгое время она говорила «есть» не о деньгах. О себе.
Поздно вечером, когда все уехали и дом стал тихим, она вышла на балкон. Снег падал большими хлопьями, и во дворе было бело и тихо. Сергей Викторович вышел за ней и встал рядом, но не близко.
— Галя.
— Что?
— Я думал сегодня. Вот весь день думал. Ты мне скажи, вот честно. Ты со мной осталась потому, что тебе некуда идти, или потому, что я тебе нужен?
Она смотрела на снег. Вопрос был честный, и она ответила честно.
— И то, и другое. И потому, что мне некуда идти, и потому, что ты мне нужен. И потому, что я привыкла. И потому, что я не хочу всё вот это взять и сбросить, как старое пальто. Но и потому ещё, что я жду. Что ты мне докажешь. Не словами. Делом.
— Я постараюсь.
— Постарайся.
Они постояли ещё немного. Потом она ушла в комнату. В комнате было тепло, и она села в кресло, в своё, не в его. Достала из кармана халата лист, тот самый, первый, и перечитала его в последний раз. Цифры были на месте. Ничего не изменилось. А она изменилась. Она это чувствовала, и это было странно, и немного болело, и было похоже на то, как если долго носишь тесную обувь, а потом снимаешь. Ноги не сразу понимают.
Она сложила лист и убрала его в папку. Папку положила в ящик с документами, туда, где лежали все бумаги. Не в его кабинет, а в общий ящик, в коридоре, где она хранила свои. И закрыла.
На следующий день она поехала на рынок. И опять встала у прилавка с помидорами. И опять посчитала. Цена была та же, что и в прошлый раз. И она взяла две коробки, а не одну. Продавщица посмотрела на неё и улыбнулась.
— Хорошие, не пожалеете.
— Надеюсь, — сказала Галина Ивановна.
Она шла домой с сумками, и сумки были тяжёлые. Дома она разложила всё на столе, поставила чайник, села и посмотрела на всё это хозяйство. И поняла, что вот сейчас, в эту самую минуту, ей хорошо. Просто, обычно и хорошо. А потом вспомнила, что вечером придёт муж, и опять будет разговор, и опять надо будет что-то решать. И ей стало не так хорошо. И она подумала, что так, наверное, будет ещё долго. Может, год. Может, два. Может, всю жизнь. Она не знала. Но она знала, что теперь она в этом разговоре не одна. Не одна в том смысле, что он рядом, а одна в том смысле, что она наконец в нём участвует. И это было главное.
Вечером он пришёл. Поставил сумку. Снял куртку. Прошёл на кухню.
— О, помидоры. Праздник?
— Нет. Просто захотелось.
— А, ну хорошо.
Он сел. Она налила ему чаю. И он вдруг сказал:
— Галя, я тебе хотел сказать. Я тут подумал. Может, нам с тобой куда-нибудь поехать? Ну, летом. В Карелию, ты говорила. Или ещё куда.
Она подняла на него глаза. И первый раз за весь месяц улыбнулась не из вежливости.
— Может, и поедем, — сказала она. — Только я хочу сама выбрать, куда.
— Хорошо. Сама выбери.
— И я хочу, чтобы ты мне сказал, сколько это будет стоить. Не приблизительно. Точно.
Он немного помолчал, потом кивнул.
— Скажу.
— Вот и ладно.
Она взяла помидор, стала его резать. Нож резал легко, помидор был спелый. И в этом было что-то такое, что она не могла назвать словами. Она просто резала помидор и думала, что вот жизнь, она идёт, и она, Галина Ивановна, в ней идёт вместе с ней, и решает, и живёт, и не просит прощения за то, что живёт.
А через два дня Люба спросила её:
— Мам, ну и что? Ты что-нибудь решила?
И она ответила:
— Я решила, Люба, что я не буду решать сразу. Вот и всё. Может, это и есть моё решение. Не терпеть и не рвать. А смотреть и решать. По-своему. Мало ли, чего я хотела в тридцать. В пятьдесят семь у меня, оказывается, тоже есть чего хотеть. Только другое.
— Какое?
— Вот не знаю ещё. Найду.
Она сказала это и сама удивилась, что так сказала. А потом подумала, что, наверное, это правда. Может, и найдёт. А может, нет. Но искать она не боится. В этом она уже точно была уверена. А остальное, оно как пойдёт.
