— Нин, а где твои серёжки, ну те, с камушками? Ты их уже неделю не носишь.
Галина спросила это на ходу, поправляя на плече сумку, и даже не повернула головы. Они шли привычной дорогой от дома к магазину «Вкусный двор», мимо школы, мимо облупившегося газетного киоска, возле которого в ноябре всегда пахло мокрой бумагой и жареными семечками.
Нина Петровна машинально коснулась уха. Мочка была голая, прохладная, и от этого прикосновения вдруг сделалось неловко, как будто она вышла на улицу в одном халате.
— Да я их в шкатулке оставила. Мочки что-то устали.
— Двадцать лет не уставали, а тут устали, — сказала Галина.
— Ну вот, значит, устали.
Галина хмыкнула и больше ничего не добавила. Но Нина Петровна почувствовала, что вопрос пошёл за ней следом, как ходит по пятам чужая собака, которую никто не звал, но и прогнать которую рука не поднимается. Они дошли до перехода, подождали, пока проедет грузовик с кирпичом, и Галина вдруг заговорила совсем о другом.
— Витя твой опять до ночи? Я вчера в одиннадцатом часу мимо ваших окон шла, у вас темно было.
— В мастерской он. Заказов много, народ чинит всё подряд, от утюгов до стиральных машин.
— Это хорошо, что много, — сказала Галина. — Мой Петька тоже три года дело открывал. Так и не открыл, зато диван просидел до пружин.
Нина Петровна улыбнулась, потому что от неё ждали улыбки. В магазине она долго выбирала сметану, перевернула три баночки, посмотрела на даты, поставила их обратно и взяла ту, что лежала с краю. Галина стояла рядом у холодильника с кефиром и вроде бы читала состав, но Нина Петровна знала, что подруга ждёт. Двадцать шесть лет она просидела в регистратуре поликлиники и хорошо знала, как люди говорят одно, а имеют в виду другое. Галина умела ждать так, что в тишине начинало звенеть.
— Нин.
— Что?
— Да ничего. Ты мне скажи, если что, ладно?
— Если что, скажу, — ответила Нина Петровна и пошла к кассе, чувствуя, что соврала, хотя никакого «если что» как будто ещё и не случилось.
Дома она разобрала сумки, поставила чайник и прошла в спальню. Шкатулка стояла на комоде, тёмная, с поцарапанной крышкой, ещё мамина. Нина Петровна открыла её, хотя прекрасно знала, что увидит. Внутри лежал белый кусочек ваты и три пустых бархатных углубления, каждое со своей формой, как следы от ушедших гостей. Она закрыла крышку тихо, будто в соседней комнате кто-то спал.
А началось всё весной, в апреле, когда во дворе только сошёл снег и на лавочках ещё лежали тёмные мокрые доски. Виктор пришёл с завода раньше обычного, сел на кухне, не снимая куртки, и сказал, что их цех закрывают. Совсем. Выходное пособие дадут, но небольшое, а ему пятьдесят восемь, и куда его возьмут, кроме как сторожем.
— Какой из меня сторож, Нин. Я тридцать лет паяльник держу.
— Ну найдётся что-нибудь, — сказала она и сама услышала, какая это слабая фраза.
Он долго молчал, водил пальцем по клеёнке, по цветочкам, которых там было штук сто. Потом поднял глаза, и она увидела то, чего давно не видела. В них появился живой блеск, как у молодого.
— А если свою мастерскую? Ты посмотри, кто у нас чинит технику? Никто. Всё в областной центр везут, а там три шкуры дерут. А я любой утюг, любой телевизор, любую стиралку. Помещение есть, Геннадий Львович сдаёт за рынком, там раньше радиотовары были. Он и сам хочет войти в долю, у него запчасти оптом идут. Вдвоём потянем. Только свой взнос нужен, а то он меня как нанятого держать будет.
— Сколько нужно?
— Много. Но ты не думай, я не прошу. Я просто рассказываю.
Он и правда не просил. В этом была вся его манера, которую Нина Петровна за тридцать два года выучила наизусть. Он рассказывал, а потом смотрел на кастрюлю, на окно, на что угодно, лишь бы не на неё, и ждал, что она сама предложит. И она предлагала, потому что любила его, потому что ей самой хотелось, чтобы у мужа снова загорелись глаза, и потому что в их возрасте, как ей казалось, нужно либо начинать что-то новое, либо тихо сидеть на диване и считать таблетки.
В ту ночь она не спала. Лежала, слушала, как Виктор сопит, и перебирала в голове свои накопления. Сто восемьдесят тысяч лежали на книжке в «Заря-Банке». Она откладывала их двенадцать лет, с каждой зарплаты, с каждой премии, с каждой подработки, когда по вечерам печатала бумаги для соседского нотариуса. Называла эти деньги «на чёрный день» и никому о них не говорила, даже Виктору, даже Ольге. Не потому что скрывала, а потому что вслух они переставали быть спокойными. Семейные накопления, которые семья не видела, думала она иногда с усмешкой.
Утром она налила ему чай и сказала это ровным голосом, каким в регистратуре объявляла, что талонов больше нет.
— Витя, у меня есть деньги. Сто восемьдесят тысяч.
Он поставил чашку.
— Какие деньги?
— Мои. Давно откладывала. На чёрный день.
— Нин, ты что. Я не могу. Это же твоё.
— Это наше, — сказала она. — Только мало их.
Он не стал спорить слишком долго. Нина Петровна это заметила, но тут же отогнала мысль, как отгоняют муху от стола.
Скупка называлась «Золотой век» и стояла на улице Советской, между аптекой и конторой, где оформляют пропуска. Нина Петровна ходила мимо неё много лет и ни разу не заходила. Она пришла туда в среду, в обеденный перерыв, когда на улице было мало народу, и долго стояла у двери, делая вид, что читает объявление про часы.
Приёмщица, молодая девочка в синем жилете, взяла серьги двумя пальцами и положила на весы. Мамины серьги, с маленькими красными камушками, которые мама надевала только по праздникам и в день Нининой свадьбы. Потом бабушкино кольцо, тонкое, стёртое изнутри до блеска, потому что бабушка не снимала его шестьдесят лет. Девочка посмотрела пробу, что-то написала в тетрадь и спросила, всё ли. Нина Петровна достала из сумки третью вещь.
Это была цепочка, которую Виктор подарил на двадцатилетие свадьбы. Он тогда два месяца подрабатывал по вечерам, чинил соседям холодильники, и принёс цепочку домой в обычной коробочке из-под лекарств, потому что красивая коробочка стоила бы лишних денег. Нина Петровна тогда смеялась до слёз, а потом надела её и не снимала годами.
— Берём? — спросила приёмщица.
— Берите, — сказала Нина Петровна и удивилась, до чего спокойно это прозвучало.
Вышло девяносто четыре тысячи. Она взяла деньги, сунула в сумку, вышла на улицу и села на остановке, хотя никакой автобус ей был не нужен. Сто восемьдесят и девяносто четыре. Двести семьдесят четыре тысячи. Цифра легла в голове ровно и тяжело, как камень в ладони, и больше не уходила.
Вечером она положила конверт на кухонный стол, рядом с хлебницей. Виктор вошёл, увидел, остановился в дверях. Потом подошёл, взял конверт и долго держал, не открывая.
— Нин, а это откуда ещё?
— Ничего. Продала кое-что.
— Что продала?
— Ненужное, — сказала она. — Не спрашивай.
Он всё понял. Это было видно по тому, как у него дрогнул подбородок. Он обнял её, неловко, как обнимал в молодости, и она уткнулась носом в его рубашку, пахнущую канифолью и железной пылью.
— Я верну, — сказал он ей в макушку. — С процентами верну. Куплю тебе такие серёжки, что Галька ахнет.
— Только Гале не говори.
— Почему?
— Не надо. Пока не надо.
Он кивнул, и она почувствовала, как он выдохнул. Тогда ей показалось, что это облегчение от благодарности. Только потом, много позже, она задумалась, не было ли это облегчением от того, что всё получилось так просто.
Мастерская «ТехноМастер» открылась в июне. Нина Петровна пришла на открытие в нарядном платье, с пирогом, который сама испекла, и долго стояла перед вывеской, синей, с белыми буквами, и читала название по слогам, будто оно было написано на чужом языке. Виктор в новой рубашке разрезал ленточку, Геннадий Львович, грузный, потный, с золотыми часами на руке, сказал короткую речь, и все хлопали. Нина Петровна тоже хлопала, а потом ей вдруг захотелось потрогать мочку уха, и она вспомнила, что серёжек там нет.
Потом пошли обычные дни. Виктор уходил в семь, возвращался в одиннадцатом часу, ел молча, быстро и засыпал. Она не жаловалась. Она кормила его, гладила ему рубашки и слушала, как он иногда во сне бормочет номера деталей. Рассказывал он теперь мало. Раньше за ужином всегда выкладывал, что сегодня принесли, что починил, кто чем удивил, а теперь отвечал коротко. «Нормально. Работаем. Люди ходят».
Ольга звонила по воскресеньям, ровно в шесть, и голос у неё всегда был такой, будто она одной рукой держит телефон, а другой что-то перелистывает.
— Мам, ну как там папа со своей мастерской?
— Работает. Заказы есть.
— Ну слава богу. А ты как? Ты не устаёшь?
— Да что мне уставать. Я дома.
— Мам, ты только ему не позволяй себя нагружать. Знаю я папу, он увлечётся и забудет про всё.
— Не забудет, — сказала Нина Петровна и почувствовала, что Ольге про деньги она не скажет ни слова. Не потому что боялась упрёков. А потому что вслух это снова стало бы чем-то обсуждаемым, а ей хотелось, чтобы пока оно оставалось тихим и надёжным, как вложенный в ладонь камешек.
Прошло четыре месяца. Ближе к концу октября, в сырой вечер, когда от луж во дворе шёл пар, Нина Петровна стояла у кухонного окна и мыла чашку. Во двор въехала машина. Большая, тёмно-серая, с блеском, который бывает только у новых вещей. Она плавно прошла между облезлой песочницей и старыми машинами соседей и остановилась у их подъезда. Дверь открылась, и из неё вышел Виктор.
Он был в своей старой куртке, но шёл по-другому. Выпрямившись, чуть расправив плечи, и крутил на пальце ключи. На лавочке у подъезда сидела Галина с двумя другими соседками, и Нина Петровна увидела, как все три головы повернулись к нему одновременно, как подсолнухи.
Она вытерла руки полотенцем. Потом сняла передник, повесила на крючок и пошла в прихожую. Когда она открыла дверь, он уже поднимался по лестнице, и лицо у него было такое, будто он принёс домой что-то огромное и боялся, что оно не пролезет в дверь.
— Нинуль, пойдём, покажу.
— Что это?
— Машина. Наша. Ну, то есть моя пока, но для всех нас. Пойдём.
Она пошла следом, накинув кофту. Во дворе пахло мокрой листвой и чем-то незнакомым, кожаным, дорогим. Машина стояла, как чужая гостья среди соседских жигулёнков… нет, среди старых машин, заляпанных грязью, и казалась ненастоящей, будто её вырезали из журнала и приклеили к двору. На багажнике блестела надпись «Гранит».
— Витя, это откуда?
— Партнёры подарили, — сказал он легко. — За хорошую работу. Представляешь? Геннадий Львович с компаньонами. Говорят, заслужил.
— За четыре месяца?
— А что, ценят. Бывает же. Ты садись, садись, не бойся.
Она села на переднее сиденье, положила руки на колени и боялась притронуться к чему-либо. Внутри пахло новизной, пластиком, чем-то сладковатым. На приборной панели горели маленькие огоньки, будто машина с любопытством на неё смотрела. Виктор сел рядом, положил руки на руль и посмотрел вперёд, на тёмные окна дома напротив.
— Ну как? — спросил он.
— Красивая, — сказала Нина Петровна. И это была правда, она и вправду была красивая, и именно от этого было как-то особенно неуютно.
— Что ты как неродная? Расслабься. Это ведь и твоя тоже.
Она кивнула. Он улыбался, глядя перед собой, и ни разу не повернул головы в её сторону.
Когда они вышли, Галина уже стояла у подъезда, держа сумку обеими руками, как щит.
— Ну, Витя, поздравляю, — сказала она. — Хорошая машина. Подарили, говоришь?
— Подарили, Галя. Люди хорошие попались.
— Да, хорошие люди, это редкость, — кивнула Галина и посмотрела на Нину Петровну. Только посмотрела. Но этого хватило.
Ночью Нина Петровна лежала с открытыми глазами и слушала, как Виктор дышит. Он засыпал быстро, всегда, даже в самые трудные годы. А она, наоборот, поднималась из глубины сна, как со дна, от малейшего звука.
Она начала перебирать. Не обвиняя, нет, просто раскладывая по полочкам, как раскладывала в регистратуре карточки. Первое. Он говорил, что денег в обрез, что арендная плата съедает почти всё, что клиентов мало и надо потерпеть. Это было в сентябре. Второе. Партнёры. Раньше партнёр был один, Геннадий Львович, и Виктор говорил о нём с лёгким раздражением, мол, жадный, считает каждую копейку, даже лампочку в мастерской два раза выкручивал, чтобы проверить. А тут вдруг «партнёры» и «компаньоны», и подарок, от которого у соседок вытянулись лица. Третье. Он не показал ей ни одной бумаги. Ни договора дарения, ни документов на машину. Когда она спросила, на кого оформлено, он сказал сначала, что на фирму, потом, спустя минуту, что на него, так удобнее для налогов. Одно за другим, и она не стала его ловить, но запомнила обе фразы.
И четвёртое, самое тихое. Он ни разу не сказал ей спасибо. Вот так, прямо, глядя в глаза. Тогда, на кухне, обнял, сказал «верну». А потом ни слова. Как будто сто восемьдесят тысяч и мамины серьги были чем-то, что и так лежало в воздухе и ждало, когда он его возьмёт.
Она повернулась на бок. Над кроватью тикали часы, подаренные им на тридцатилетие свадьбы, и в темноте они казались громче обычного.
Может, правда подарили, сказала она себе. Бывает. Читала же в газете про хозяина завода, который подарил водителю квартиру. Может, Виктор и вправду такой хороший мастер. Может, это она, Нина Петровна, разучилась верить. Доверие в семье, говорила когда-то мама, это как печка. Сначала не замечаешь, а потом одной зимой выстыло, и непонятно, с какого дня.
Она заснула только под утро, и приснилась ей шкатулка, в которой лежали все серьги мира, а ей нужны были только свои.
В воскресенье Ольга позвонила в шесть, как всегда.
— Мам, привет. Как вы? Папа дома?
— В гараже. Машину свою моет.
— Какую машину?
— Новую. Ему на работе подарили.
В трубке стало тихо. Потом Ольга засмеялась, коротко, недоверчиво.
— Мам, подожди. Подарили машину? Кто подарил?
— Партнёры. За хорошую работу.
— Мам, так не бывает. Мне на работе за хорошую работу дали грамоту и тысячу рублей на подарочную карту. Папа же только открылся.
— Бывает, Оленька, по-разному.
— Ну ладно, ладно, — сказала Ольга, и по голосу было слышно, что она улыбается, чтобы не спорить. — Ты только присмотрись, хорошо? Не обижайся, но ты же знаешь папу. Он любит, чтобы всё было красиво.
— Знаю.
— Ты тихая какая-то. Всё нормально?
— Устала просто.
— Мам, если что, звони.
«Если что». Нина Петровна положила трубку и посидела с телефоном в руках. Все вокруг говорили ей «если что», и никто не говорил, что именно это «что» должно случиться.
Галина пришла во вторник, без звонка, с банкой солёных огурцов, как будто это был повод. Села на кухне, поставила банку на стол, достала из сумки платочек и вытерла им руки, которые не были мокрыми.
— Я на минуту, — сказала она, но сняла пальто и осталась.
— Чай будешь?
— Буду.
Они пили чай. Нина Петровна подвинула вазочку с печеньем, Галина взяла одно, повертела в пальцах и положила обратно.
— Нин, я вот что скажу и сразу замолчу. Серёжки твои я не видела уже месяц. Кольцо бабушкино ты всегда на правой руке носила, я заметила ещё в сентябре, что пальца голые. И цепочка. Её ты вообще не снимала.
— Галь.
— Я не требую ответа. Я просто говорю, что вижу.
Нина Петровна смотрела в чашку. На поверхности плавала маленькая чаинка, и она следила, как та кружится у края.
— Продала, — сказала она тихо.
— Для мастерской?
— Для мастерской. И деньги отдала. Сто восемьдесят тысяч, что откладывала.
Галина долго молчала. В кухне слышно было, как капает кран, который Виктор всё собирался починить, потому что сам он починить мог что угодно, кроме собственного крана.
— И машина эта, — сказала наконец Галина. — Ты думаешь, что подарили?
— Он говорит, что подарили.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что не знаю.
— Знаешь, — сказала Галина. — Просто не хочешь знать. Мой Петька вот так же, когда мы пожениться собирались, сказал мне, что у него денег нет, а потом выяснилось, что есть, просто он на гитару копил. Они у нас, Нин, после пятидесяти знаешь какие? Им надо, чтобы все видели. Чтобы двор повернулся и ахнул. А что там под этим блеском, им не так важно.
— Галя, не надо.
— Я и не надо. Я только скажу, что если это на твои деньги, то получается, что он тебя… — Галина оборвала себя, но потом всё же договорила. — Ну, как бы это, продал. С бабушкиным кольцом вместе.
Нина Петровна поднялась и подошла к раковине. Открыла воду, ополоснула чашку, которую не нужно было ополаскивать.
— Это лишнее, Галя.
— Лишнее, — согласилась Галина. — Прости. Но ты же сама видишь, что к чему.
— Я ничего пока не вижу.
— Ну и ладно. Тогда спроси его по-человечески, без обиды. Муж и жена всё-таки.
Она ушла через полчаса, оставив огурцы. Нина Петровна стояла у окна и смотрела, как Галина идёт по двору, сутулясь, и как на неё косо падает вечерний свет. Внизу у подъезда стояла тёмно-серая машина, и в её боках отражался весь двор, перевёрнутый и чуть растянутый.
«Спроси по-человечески», повторила она про себя. А как это, спросить по-человечески? Если он скажет «подарили», она ему поверит или нет? Если скажет «на твои деньги», что тогда? Как поступить женщине, которая сначала отдала всё без единого вопроса, а теперь должна найти слова для первого?
В четверг она испекла пирожки с капустой, уложила их в кастрюлю, накрыла полотенцем и пошла в мастерскую. Объяснила себе, что Виктор давно ест всухомятку и надо его подкормить. Это было правдой, но не всей.
«ТехноМастер» занимал первый этаж старого кирпичного здания за рынком. Над дверью висела та самая синяя вывеска, чуть перекошенная с одного края. Внутри пахло пылью, горячим металлом и канифолью. Вдоль стены тянулась длинная стойка, за ней на полках стояли утюги, чайники, радиоприёмники, чьи-то фены, все с бирками на верёвочках. Играло радио. Было тепло, почти уютно, и на мгновение Нина Петровна подумала, что зря она тут со своими сомнениями.
За стойкой сидела женщина лет сорока, в очках, с короткой стрижкой, и быстро стучала по клавишам калькулятора. На груди у неё висел бейджик «Тамара Николаевна, бухгалтер».
— Здравствуйте, — сказала Нина Петровна. — Мужа ищу. Виктора Ивановича.
— Ой, вы Нина Петровна? — женщина вскочила. — Здравствуйте, здравствуйте. Виктор Иванович на встрече, будет часа через два. Вы проходите, посидите. Чайку? А я вас сразу узнала, он мне фотографию показывал.
— Спасибо. Я пирожки принесла.
— Ну что вы, не надо было. Хотя, конечно, надо, — и Тамара Николаевна улыбнулась так просто и искренне, что Нина Петровна расслабилась. — А я хотела вам сказать, мы все вам очень благодарны.
— Мне?
— Конечно. Вы же нас выручили. Без вашего взноса мы бы кассу не открыли, Геннадий Львович сначала вообще сомневался. Двести семьдесят четыре тысячи, я помню, потому что в тот день как раз проводила по книге. Цифра запоминающаяся.
Нина Петровна стояла с кастрюлей в руках. Кастрюля была тёплой, и тепло это странным образом шло к ладоням, а дальше не поднималось.
— Да, — сказала она. — Конечно. Рада, что пригодилось.
— Ещё как пригодилось. Правда, Виктор Иванович потом в августе часть, ну, то есть всю сумму, под отчёт взял. Сказал, что на машину, первоначальный взнос. Остальное в рассрочку на фирму оформили, в «Заря-Банке». Я Геннадию Львовичу ещё говорила, что это как-то нехорошо, чужие деньги из кассы, но Виктор Иванович сказал, что вы в курсе и согласны. Что это семейное дело.
— В курсе, — повторила Нина Петровна.
— А Геннадий Львович-то сначала возмущался, а потом махнул рукой, у него самого машине десять лет, и он, по-моему, просто завидует. Ой, простите, я лишнего говорю.
— Нет, нет. Всё правильно.
— Значит, партнёры у вас хорошие, раз всё по-хорошему решили.
— Да, — сказала Нина Петровна. — Партнёры хорошие.
Она поставила кастрюлю на стойку, сказала, что пирожки для всех, чтобы не остыли, и вышла. На улице светило холодное солнце, и в его свете всё было чётким до боли. Серый тротуар, ржавая водосточная труба, мальчишка с портфелем, бегущий через лужу. Нина Петровна дошла до скамейки у рынка, села и положила руки на колени точно так же, как сидела в машине.
Двести семьдесят четыре тысячи. Сто восемьдесят и девяносто четыре. Цифра, которая весь год лежала в ней ровным камнем, теперь повернулась другой стороной. Она не удивлялась, нет. Скорее ей было так, будто она шла по знакомой лестнице и вдруг нащупала ногой ступеньку, которой раньше не было.
Партнёры ни при чём. Никто ничего не дарил. Был конверт на кухонном столе рядом с хлебницей, были мамины серьги с красными камушками, и была цепочка в коробочке из-под лекарств.
Она долго сидела на скамейке. Потом встала и пошла домой пешком, хотя ходу было сорок минут.
Виктор вернулся в девятом часу, весёлый, усталый, с запахом уличной сырости. Поцеловал её в щёку, умылся, сел за стол. Она подала борщ, нарезала хлеб, поставила сметану, ту самую, которую выбирала с краю. Он ел жадно, нахваливал, рассказывал про клиента, который принёс радиоприёмник времён своей молодости и чуть не плакал, когда тот заговорил. Нина Петровна слушала и кивала. Смотрела, как он держит ложку, как поддевает хлебом остатки борща, как смахивает крошку с рубашки. Её муж. Тридцать два года.
— Витя, — сказала она. — А как Геннадий Львович поживает?
— Нормально. А что вдруг?
— Да просто. Привет ему передай.
— Передам. — Он на секунду задержал ложку над тарелкой.
— Он, говорят, только помещение сдаёт.
— Кто говорит?
— Тамара твоя. Мы с ней сегодня познакомились.
— А, — сказал Виктор. Посмотрел на солонку. Потом на окно. Потом, наконец, на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то быстрое и осторожное, как у человека, который идёт по тонкому льду и слышит под ногами треск. — Болтливая она, Тамара. Всё у неё через край. Геннадий Львович сдаёт, да, но у него ещё свои интересы. Ты же понимаешь, это бизнес, там всё сложно.
— Понимаю.
— Нинуль, ты чего, следствие ведёшь? — Он усмехнулся и подмигнул, как подмигивал в молодости, когда хотел, чтобы она не сердилась. — Я всё объясню, только не сегодня. Устал как собака.
— Борщ ещё подогреть?
— Давай. И сметаны побольше.
Она встала и пошла к плите. Помешала в кастрюле, хотя не нужно было, и стояла к нему спиной дольше, чем требовалось. Она слышала, как он двигает стул, как откашливается, как берёт ложку. Могла бы повернуться и сказать всё. Про двести семьдесят четыре. Про август. Про «семейное дело». Но слова, которые она весь день носила в груди, вдруг оказались слишком тяжёлыми для кухни, где пахло укропом и где ему было так хорошо.
— Через недельку съездим к Оле, — сказал Виктор за её спиной, уже мягко, примирительно. — На машине. Она же ни разу не видела. Устроим ей сюрприз.
— Съездим, — сказала Нина Петровна.
Ночью она не спала. Встала в третьем часу, прошла на цыпочках в спальню, где Виктор лежал на боку, подтянув колени, как в детстве, и села на край комода. Открыла шкатулку, провела пальцем по пустым углублениям. В темноте они казались глубже, чем были.
Она думала о маме. Мама часто говорила, что женская мудрость в том, чтобы вовремя промолчать. Не из слабости, а чтобы не сломать то, что строилось годами. Но Нина Петровна не была уверена, что мама имела в виду именно такой случай. Мама жила в других временах, и у неё не было книжки в «Заря-Банке» и серёжек, которые можно сдать в скупку по пятьсот рублей за грамм.
Она думала о том, что Виктор не злой. Это была чистая правда, и от этого легче не становилось. Он не из тех, кто бьёт или кричит. Он просто хотел машину. Хотел один раз в жизни выйти во двор и чтобы все повернули головы. А она, Нина Петровна, дала ему такую возможность и теперь сама не знала, на кого ей обижаться больше, на него или на себя.
Муж обманул, подумала она, и это слово вышло каким-то плоским, как будто его прочитали с чужой бумажки. В нём не было ни горечи, ни силы. А было что-то совсем другое. Тихое, домашнее, вроде того, как в доме выключили свет и ты ещё не знаешь, перегорела лампочка или выбило пробки.
Что делать женщине, которой пятьдесят шесть, у которой за спиной тридцать два года, а впереди, может, ещё столько же? Устроить сцену? Она не умела. Собрать вещи? Куда, к Ольге, в чужой город, в съёмную квартирку? Простить? Но простить значит сказать вслух, а сказать вслух значит признать, что всё это случилось.
Она закрыла шкатулку и вернулась в постель. Виктор во сне положил руку ей на плечо, тяжёлую, тёплую, родную, и она не стала её убирать.
В субботу они с Галиной пошли за хлебом, хотя хлеб был дома. Шли по той же дороге, мимо школы, мимо киоска, и снова пахло мокрой бумагой, только теперь ещё и первым снегом, который никак не мог решиться пойти. Галина молчала почти всю дорогу, и Нина Петровна была ей за это благодарна. Только на переходе, когда они остановились у светофора, Галина спросила тихо, не поворачивая головы, как в тот первый раз.
— Нин, ну что ты решила?
Нина Петровна смотрела на красный сигнал. Он горел ровно, терпеливо, и ему было всё равно, что с ней происходит.
— Галь, а ты бы своему сказала? Если бы узнала?
— Я? — Галина помолчала. — Я бы… Не знаю. Наверное, сначала бы сказала. А потом бы, может, пожалела.
— А если бы не сказала?
— Тогда бы потом, может, пожалела, что не сказала.
Загорелся зелёный. Они не двинулись.
— Мы в воскресенье к Оле едем, — сказала Нина Петровна. — На машине.
— Поедешь?
— Поеду.
— И скажешь ей?
Нина Петровна посмотрела на подругу. У Галины были усталые глаза и тонкие морщинки у висков, и в этих глазах не было ни любопытства, ни осуждения, только вопрос, на который у неё самой не нашлось бы ответа.
— Галя, ты не обижайся, — сказала она. — Давай я сначала хлеб куплю.
И она пошла через дорогу, не оглядываясь, а Галина осталась стоять на тротуаре и смотрела ей вслед, пока зелёный не мигнул и не сменился красным.
