— Лара, ты где?
В трубке сначала играла музыка, весёлая, с барабанами, потом кто-то засмеялся, потом раздался плеск, будто рядом с телефоном прыгнули в воду.
— Ирочка, подожди секунду, я отойду, тут шумно.
Ирина Николаевна ждала, прижав телефон к уху так сильно, что заныла щека. Она стояла в подсобке библиотеки, между стеллажом со старыми журналами и электрическим чайником, и ей казалось, что пол под ногами едва заметно качается.
— Всё, слышно? Ну что ты с утра звонишь, у меня тут…
— Ты в больнице?
— Что?
— Я спрашиваю, Лара, ты сейчас в больнице?
Повисла пауза. Музыка стала глуше, видимо, сестра зашла в какое-то помещение.
— Ира, ты на что намекаешь?
— Ни на что. Я видела твои фотографии. Бассейн, пальмы, отель «Алые паруса». Ты в белом платье, с бокалом, и подпись «Жизнь прекрасна».
— А, это… — Лариса засмеялась, и смех получился неловким, как у человека, которого поймали на лестнице с чужими туфлями в руках. — Так поездка была оплачена давно. Ещё весной. Я тебе говорила.
— Не говорила.
— Говорила, ты просто не слушала. Ты же вечно в своих книжках.
Ирина Николаевна посмотрела на собственную руку, державшую телефон. Пальцы были белыми, как мел.
— А операция?
— Операцию отложили. Врач сказал, что можно подождать. Я потом всё объясню, ладно? Мне надо бежать, нас зовут на ужин.
— Лара, у меня на руках четыреста тысяч чужих денег. Это Валентина Петровна и Сергей Михайлович.
— Ира, ну не начинай. Я всё верну. Приеду, и поговорим. Целую тебя.
И пошли короткие гудки.
Ирина Николаевна ещё долго не опускала телефон. В подсобке пахло пылью и остывшим чаем. За стеной кто-то из читателей просил что-нибудь лёгкое на ночь, и голос Нины отвечал ему спокойно и ровно, как будто ничего не случилось.
А случилось всё сразу. Ещё утром Ирина Николаевна пила кофе дома и думала, что надо бы позвонить сестре и спросить, как она себя чувствует после больницы. Она даже открыла страницу Ларисы в сети, куда заходила редко, только по просьбе дочери, которая когда-то сама всё настроила. Хотела написать пару тёплых слов под последней записью. И увидела бирюзовую воду, шезлонги, загорелое плечо сестры и дату. Шесть утра, сегодня. А деньги на операцию Ирина Николаевна отдала ровно две недели назад, в субботу, в конверте, перетянутом резинкой.
— Садись, — сказала Нина, когда Ирина наконец вышла из подсобки. — На тебе лица нет.
Нина работала в библиотеке на два года дольше, ей было шестьдесят, и она умела разговаривать так, что человек сам начинал рассказывать, не замечая, как это случилось. Она поставила перед Ириной чашку и придвинула вазочку с сушками.
— Лариса в отеле, — выговорила Ирина Николаевна. — Та самая, которой через неделю должны были делать операцию.
— Откуда знаешь?
— Увидела в сети. Потом позвонила. Она говорит, поездка оплачена давно.
Нина помолчала, разглядывая свою чашку.
— А может, и правда оплачена?
— Нина, она плакала у меня на кухне. Говорила, что боится не встать с кровати. Я ночью не спала, считала, у кого можно занять.
— Я её не защищаю. Я спрашиваю, чтобы ты себя не накрутила раньше времени.
— Какое раньше. Она сама сказала, что операцию отложили. Просто так, между делом, как про ремонт крана, который перенесли на другой день.
Нина протянула руку и положила ладонь ей на запястье. Рука у неё была тёплая, чуть шершавая от бумажной пыли.
— Ира, послушай. Такое в семьях бывает чаще, чем кажется. Люди прячут правду, потому что неловко, потому что совестно, потому что так проще. Это не оправдание. Но и не повод решать, что у тебя не было сестры.
— У меня её и не было, наверное. Была та, которую я придумала.
— Не говори так.
— А как говорить? Я заняла деньги, Нина. Валентина Петровна отдала мне свои накопления, она на зубы копила. Сергей Михайлович достал из шкафа деньги на крышу своей дачи. Я каждому в глаза смотрела и говорила, что сестре нужна операция и что я отдам, как только смогу.
— И отдашь.
— Из чего? Ты же знаешь мою зарплату.
Нина вздохнула, и вздох у неё вышел длинный, почти материнский.
— Сначала успокойся. Потом поговори с ней, когда она вернётся, а не по телефону. И ничего не решай сегодня. Хорошо?
— Хорошо, — сказала Ирина Николаевна, хотя точно знала, что хорошего ничего нет, и что сегодняшний день уже разделил её жизнь на то, что было до фотографии, и то, что осталось теперь.
Две недели назад всё выглядело совсем иначе.
Лариса приехала в среду вечером, без звонка, с мокрыми от дождя волосами. Ирина Николаевна открыла дверь и сразу поняла, что случилось что-то серьёзное. Сестра никогда не приезжала без пирога или хотя бы пакета конфет. Она села на кухне, не снимая куртки, и долго смотрела на клеёнку с лимонами.
— Ира, мне нужна помощь, — сказала она наконец. — Я у врача была. У меня позвоночник. Грыжа, но такая, что давит на нерв. Говорят, оперировать надо срочно, иначе ногу потянет, и я ходить не смогу.
— Господи, Лара. Почему ты молчала?
— Думала, пройдёт. Таблетки пила, уколы делала. Не проходит. В областном центре есть клиника, там делают быстро, но платно. Четыреста тысяч. По квоте ждать год, а мне сказали, что столько у меня нет.
Она заплакала тихо, без всхлипов, как плачут люди, привыкшие, что их утешают. Ирина Николаевна обошла стол и обняла её за плечи, чувствуя под рукой тонкую косточку, совсем детскую. Ей вдруг вспомнилось, как маленькая Лара прибегала к ней, девятилетней, с разбитой коленкой и прятала лицо в её фартук.
— Не плачь. Что-нибудь придумаем.
— У меня нет таких денег, Ира. Я всё потратила на ремонт. Я бы никогда не пришла, если бы был другой выход.
— Ты что, я же твоя сестра.
Ирина Николаевна всегда так отвечала. Эта фраза жила в ней, как привычка запирать дверь на два оборота. Когда болел муж, она ходила по врачам и аптекам. Когда у дочери в университете не хватило денег на съём комнаты, она отдала отпускные. Она была старшей, а старшая, как ей с детства объяснили, это та, на кого опираются.
Своих сбережений почти не осталось, они ушли на лечение мужа и на помощь дочери. В ту же ночь она сидела с блокнотом и выписывала имена. Валентина Петровна, бывшая коллега, с которой они когда-то вместе перебирали читательские карточки, вышла на пенсию и копила на зубы. Сергей Михайлович, сосед по даче, собирал на новую крышу. Ирина Николаевна ходила к ним, как ходят просить за чужого ребёнка, и язык у неё прилипал к нёбу от неловкости. Оба согласились. Валентина Петровна принесла двести пятьдесят тысяч, завёрнутых в платок. Сергей Михайлович вручил сто пятьдесят в конверте и сказал, что расписка ни к чему.
В субботу Ирина Николаевна отвезла деньги сестре. Та прижала конверт к груди и повторяла: «Спасибо, Ирочка, ты меня спасла, я всё верну, до копейки». Ирина Николаевна ехала домой в маршрутке и чувствовала себя лёгкой и очень нужной.
Вечером того дня, когда она увидела фотографии, позвонила Валентина Петровна. Ирина Николаевна заметила имя на дисплее и долго не брала трубку, пока звонок не оборвался и не начался снова.
— Ирочка, здравствуй. Не отрываю? Я вот что хотела спросить. Как там Лариса? Операцию уже сделали?
— Здравствуйте, Валентина Петровна. Да… то есть нет. Назначили позже. Врачи что-то уточняют.
— Ох, как же так. Ты ей передавай, пусть не тянет. Я за неё свечку поставила.
— Передам.
— И ты не спеши с деньгами, слышишь? Я понимаю, дело такое. Мне не к спеху, зубы подождут.
Ирина Николаевна опустилась на табурет в прихожей. Ей было нечем дышать, будто воздух в квартире вдруг стал густым. Она только что солгала человеку, который отдал ей свои сбережения, и сделала это легко, одним словом, даже не запнувшись. Вот так, подумала она. Вот как это устроено. Не нужно быть дурным человеком. Достаточно один раз промолчать, и дальше оно катится само.
— Спасибо вам, — выдавила она. — Я обязательно всё верну. Скоро.
— Да что ты, Ирочка. Ты у нас человек надёжный.
Слово «надёжный» осталось в прихожей, как чужое пальто, которое некуда повесить.
На следующий день в обеденный перерыв она снова открыла страницу сестры. Под фотографией с бассейном набралось два десятка отзывов. «Ларочка, ты просто богиня!» «Вот это отпуск, завидую!» «Отдыхай, ты заслужила!» И ответ самой Ларисы, с цветком и смеющимся лицом: «Спасибо, девочки, заслужила!»
Заслужила. Ирина Николаевна положила телефон на стол и накрыла его ладонью, словно он мог укусить.
Через минуту он завибрировал. Сообщение от Ларисы: «Ира, не обижайся. Всё не так, как кажется. Вернусь, всё расскажу. Спину прихватило, лежу целый день, еле хожу».
Она перечитала его дважды. А вечером в сети появилась новая фотография, где Лариса танцевала на террасе, подняв руки, в том самом белом платье. Ирина Николаевна не ответила ни на сообщение, ни на фотографию. Она просто смотрела на это счастливое лицо и не понимала, кого видит.
Ночью она не спала. Лежала, глядя в потолок, по которому ходили полосы от проезжавших машин, и в голове шёл спор, который она не могла ни выиграть, ни закончить.
С одной стороны, она кипела. Как можно было смотреть ей в глаза, плакать, держать за руки и знать, что через две недели будешь сидеть у бассейна? Как можно было взять деньги, которые Валентина Петровна несла в платке, и не покраснеть? С другой стороны, тихий голос, который Ирина Николаевна сама не любила, повторял: а вдруг у неё что-то случилось. Вдруг есть причина, о которой Лара стесняется говорить. Лара всегда была слабой, но никогда не была злой. Ирина Николаевна помнила, как сестра в двенадцать лет разбила мамину вазу и три дня не выходила из комнаты, а потом сказала, что это сделала кошка. И Ирина тогда подтвердила, что да, кошка. Чтобы мама не расстраивалась. Чтобы Лара не плакала.
Выходит, этому она научила сестру сама. Мысль пришла и тут же была отогнана, как назойливая муха.
В воскресенье позвонила дочь. Света жила в Казани, работала в большой компании и звонила всегда в одно и то же время, в семь вечера. У Ирины Николаевны с годами выработалась привычка накрывать к этому часу стол, как будто дочь приедет, а не просто заговорит из телефона.
— Мам, ты какая-то тихая. Что случилось?
— Ничего, Светочка. Устала. На работе проверка.
— Мам, я тебя тридцать один год знаю.
— Не придумывай.
— Как тётя Лара? Операцию сделали?
Ирина Николаевна сжала край скатерти. Рассказать ей. Сказать всё, как есть. Но Света сразу начнёт возмущаться, что мать опять всё отдала и опять осталась ни с чем, и будет права, и от этой правоты станет ещё тяжелее.
— Операцию отложили. Всё хорошо. Лариса отдыхает.
— Отдыхает, — повторила Света. — Мам, а можно я скажу одну вещь? Ты только не обижайся.
— Говори.
— Ты вечно всем помогаешь, а когда помощь нужна тебе, молчишь. Когда папа болел, ты мне тоже сначала ничего не сказала.
— Я не хотела тебя тревожить.
— А я хотела, чтобы ты меня тревожила.
Они помолчали. Ирина Николаевна слушала, как далеко, в другом городе, дочь дышит в трубку.
— Ладно, — сказала Света мягче. — Расскажешь, когда будешь готова. Я никуда не денусь.
Положив телефон, Ирина Николаевна ещё долго сидела над остывшим чаем. «Когда будешь готова». Откуда в ней столько спокойной мудрости? Не от меня, подумала Ирина, не от меня.
В понедельник в библиотеку пришла Катя. Ирина Николаевна увидела племянницу в дверях и сразу всё поняла, потому что та стояла с таким лицом, с каким в детстве приносила домой плохие оценки.
— Тётя Ира, можно с вами поговорить? Не здесь, где-нибудь…
Они вышли во двор и сели на лавочку под клёном, с которого осыпались последние жёлтые листья. Катя сложила руки на коленях, потом спрятала их в рукава куртки.
— Мама мне написала, что вы звонили.
— Звонила.
— Она сказала, что вы расстроились, но это недоразумение.
— Катя. Ты знала про поездку?
Племянница долго не отвечала. Потом сказала очень тихо:
— Знала.
Ирина Николаевна кивнула, будто услышала расписание поездов. Внутри что-то опустилось, медленно, как камень в колодец.
— Расскажи мне.
— Тётя Ира, я не хотела. Правда. Мама позвонила мне за три дня до отъезда и сказала, что поедет в отель, что у неё путёвка и что отказаться нельзя. Я собирала ей чемодан. Она велела положить белое платье, и шляпу, и сарафан, который мы вместе покупали в «Лаванде». Я спросила, а как же операция? А она ответила, какая операция, Катюша, врач просто перестраховывался.
— То есть она при тебе сказала, что ничего срочного нет.
— Мне она так и сказала. А потом попросила, если тётя Ира спросит, говорить, что мама поехала на восстановление. Что врач порекомендовал тёплое море. Что это часть лечения.
Ирина Николаевна смотрела на листья. Один из них медленно кружился в воздухе и упал на носок её ботинка.
— И ты согласилась.
— Я не соглашалась. Я просто молчала. А потом вы не спрашивали, и я думала, может, обойдётся. — Катя вдруг зажмурилась, и по щеке покатилась слеза. — Я так переживала, тётя Ира. Я три раза набирала ваш номер. Но мама сказала, что сама всё объяснит после поездки. Что это семейное дело и вас нельзя расстраивать.
— Нельзя расстраивать, — повторила Ирина Николаевна.
Она вдруг коротко рассмеялась, и смех прозвучал незнакомо, будто смеялся кто-то другой.
— Вы на меня сердитесь? — спросила Катя.
— Сержусь, — честно ответила Ирина Николаевна. — Но не только на тебя. Ты ей дочь. Как ты могла отказать.
— Могла бы. — Катя шмыгнула носом. — Просто мне всегда проще промолчать. Это у нас в семье такое, да?
Ирина Николаевна ничего не ответила. Она смотрела на племянницу, на её узкие плечи, на покрасневший нос и узнавала в ней себя в тридцать лет: так же держала голову, так же боялась чужого огорчения. Только Ирина училась молчать ради других, а Катя, выходит, ради матери.
— Скажи мне ещё одно, — попросила она. — Ты говорила, на ней висит обязательство. Что это значит?
— Не знаю. Мама сказала, что расскажет сама. Но, тётя Ира, там что-то с деньгами. Она в последнее время всё считала, и по ночам с кем-то говорила по телефону. С дядей Олегом, кажется.
Двоюродный брат Олег. Ирина Николаевна не вспоминала о нём месяцами.
Тётя Валя жила на окраине, в доме с зелёными ставнями, который достался ей от родителей. Она была старшей сестрой их матери, и Ирина Николаевна по вторникам носила ей хлеб, лекарства и новости. Возвращалась она оттуда с банкой варенья и ощущением, будто побывала в другом времени, где всё просто: есть печка, есть чайник, есть семья.
Во вторник она пришла без хлеба. Тётя Валя открыла дверь, посмотрела на неё поверх очков и сказала:
— Проходи. Я уж думала, ты раньше придёшь.
Это были первые слова, и от них у Ирины Николаевны заныло под рёбрами. Если ждали, значит, знали.
Они сели за кухонный стол. На плите тихо булькал суп, по подоконнику ходила рыжая кошка. Тётя Валя поставила чашки, села и сложила на столе большие узловатые руки.
— Спрашивай.
— Вы знали?
— Знала.
— Что Лара едет на море, когда говорила мне про операцию?
— Знала, что она едет. А про операцию узнала от тебя, когда ты мне сказала, что собираешь деньги. И промолчала.
— Почему, тётя Валя?
Старуха отвернулась к окну. За стеклом качалась ветка, на которой висело одно забытое яблоко.
— Потому что она мне раньше сказала. Месяц назад пришла, села вот здесь и говорит: тётя Валя, я попала. Взяла в банке деньги на ремонт и на эту поездку, от фирмы все едут, и мне нельзя не ехать, подумают, что я совсем сдала. А платить нечем. Просила совета.
— И что вы ей посоветовали?
— Сказала, признайся Ирке. Она поймёт. Ирка умная.
— И она не призналась.
— Она сказала, что ты станешь её жалеть и смотреть так, как смотришь на всех, кому нужна помощь. Что она твоей жалости не вынесет. Что лучше придумает что-нибудь другое.
— Придумала.
— Придумала. — Тётя Валя кивнула. — Я потом всё поняла, когда ты пришла про деньги. Хотела тебя остановить. Но она моя племянница, Ирочка. И ты моя племянница. Я оказалась посередине и испугалась ошибиться.
Ирина Николаевна слушала, и в ней одновременно поднималась обида и тихая, неуместная жалость к этой пожилой женщине, которая оказалась не мудрой, а просто усталой.
— Вы могли сказать мне.
— Могла. — Старуха подняла глаза, и они были влажными, но взгляд оставался твёрдым. — Я не сказала, потому что привыкла. Мы все к тебе привыкли, Ира. Ты у нас как печка, всегда тёплая, всегда на месте. Никто же не спрашивает у печки, не холодно ли ей.
— Тётя Валя…
— Я не оправдываюсь. Я говорю, как есть. А ты думай сама, что с этим делать.
Ирина Николаевна опустила взгляд на скатерть. На ней был вышитый петух, у которого давно выцвел один глаз.
— Это ещё не всё, — тихо сказала тётя Валя. — Олег тоже в курсе. Но остальное пусть он сам тебе расскажет. Я и так сказала лишнего.
Она встала, достала с полки банку малинового варенья и поставила перед Ириной. Это был такой старый, привычный жест примирения, что Ирина Николаевна неожиданно заплакала. Не навзрыд, а тихо, как будто из неё вытекало то, что копилось очень давно.
Олег ответил после второго гудка, словно сидел и ждал.
— Ира, привет. Мама звонила.
— Расскажи мне, Олег. Всё, что знаешь.
Он глубоко вздохнул. Слышно было, как он куда-то идёт и закрывает за собой дверь.
— Весной Лара ко мне пришла. Просила в долг, на ремонт. Я дал сто тысяч. Потом она попросила ещё, я отказал. У меня свои дела, да и не нравилось мне, что она одной рукой берёт, другой тратит. В августе позвонила и сказала, что банку платить нечем, что будет штраф и на работе узнают. Я предложил ей продать машину. Она ответила, что не хочет, что лучше возьмёт у тебя.
— У меня.
— Я ей сказал, Лара, не надо. Ира не откажет, вот именно поэтому и не надо. А она говорит, Ирка поймёт. Ирка всегда понимает.
— Всегда понимает, — повторила Ирина Николаевна.
— Я не хотел тебе это пересказывать. Но ты спросила.
— А про операцию? Это ты придумал?
— Что ты! — он почти вскрикнул. — Нет. Это она сама. Я только сказал, что нужна причина, на которую ты откликнешься сразу. Не знаю, зачем сказал. Наверное, чтобы отстала. А потом смотрю, она уже всё придумала. Спина у неё правда болит, врач был, таблетки были. Но срочным это не было. Это она накрутила.
Ирина Николаевна сидела на краю кровати и гладила ладонью покрывало.
— Значит, и ты знал, что она берёт у меня деньги.
— Знал. — Он замолчал. — Прости меня. Я думал, она потом сама тебе всё скажет. Я не думал, что она поедет на море.
— Путёвку не вернуть, Олег. Она так и сказала.
— Ира…
— Нет, всё. Спасибо, что сказал.
Она положила трубку и ещё какое-то время сидела в тишине. В голове было пусто и звонко, как в доме, из которого вынесли мебель. Семейная тайна, подумала она. Какое странное слово, тайна. Ей всегда казалось, что тайны бывают у других, у тех, кто живёт в кино или в толстых романах, которые она выдавала читателям. А оказалось, что тайна может лежать в соседней комнате, в доме у старой тёти, в сообщениях двоюродного брата, в чемодане, который собирала любимая племянница.
В субботу Лариса вернулась. Об этом Ирина Николаевна узнала от Кати, которая прислала короткое сообщение: «Мама дома. Тётя Ира, поезжайте, пожалуйста. Только не ругайтесь с ней сразу». Ирина Николаевна перечитала его три раза. Ругаться она не умела. Она умела молчать, и это, пожалуй, было хуже.
В воскресенье утром она села в автобус и поехала в соседний район. Дорога шла полем, потом через лесополосу с облетевшими берёзами. Ирина Николаевна смотрела в окно и пыталась представить, что скажет, и ничего не представлялось, ни одного слова.
Лариса открыла дверь в халате. Загорелая, посвежевшая, с блестящими глазами. На мгновение Ирине Николаевне показалось, что перед ней незнакомая женщина. Потом Лариса моргнула, и стало видно, что глаза у неё беспокойные, как у человека, который не спал.
— Ирочка. Ты приехала. Проходи, я как раз чай ставлю. Я тебе привезла…
На тумбочке в прихожей лежали пакеты. Яркие, с надписями на чужом языке. Из одного торчал краешек шёлкового платка.
— Не надо, Лара.
— Это тебе. Я думала о тебе всё время. Правда.
— Правда? Тогда расскажи мне, о чём ты думала.
Лариса прошла на кухню, поставила чайник, потрогала край стола. Ирина Николаевна села напротив и положила руки на колени. Они обе знали, что будет дальше, и обе тянули время.
— Ты сердишься, — сказала Лариса.
— Не знаю, как это называется. Мне нужно, чтобы ты рассказала. Всё. С самого начала.
— А что рассказывать? Я попала. Взяла деньги в банке, думала, что смогу отдать. Не получилось. Платёж за платежом, потом просрочка. Ты не представляешь, как они звонят. Каждый день.
— Не представляю, потому что не знала.
— Конечно, не знала. Я не хотела, чтобы знала.
— Почему?
Лариса закрыла лицо ладонями. Когда она заговорила, голос звучал глухо.
— Потому что ты всегда такая правильная. Ты никогда не ошибаешься. Тебе тоже было нелегко, а ты никому не жаловалась, ты всё выносила, и все тебя уважали. А я… Мне хотелось хоть раз быть не той, у которой всё плохо. На работе все ехали в отель, это была награда за год, и мне сказали, что если не поеду, подумают, будто я не справилась. Я не смогла отказаться. Не смогла сказать им, что у меня нет денег.
— И придумала операцию.
— Я не придумывала! У меня правда болит спина. Правда!
— Лара. Врач говорил, что можно ждать?
Сестра замолчала.
— Врач сказал, что это не срочно. Что нужно наблюдаться и лечиться таблетками. Но если бы я пришла к тебе и сказала про банк, ты бы смотрела на меня так, как смотрела в детстве, когда я вазу разбила. Ты бы всё поняла и всё простила, и мне было бы ещё хуже. А про операцию ты бы не спросила, зачем.
— Я бы не спросила, — согласилась Ирина Николаевна.
Эта фраза повисла между ними, и стало слышно, как тикают часы. Ирина Николаевна вдруг ясно увидела себя глазами сестры. Человек, которому можно сказать что угодно, потому что он не станет проверять.
— Ты хоть понимаешь, что я теперь должна Валентине Петровне? Она на зубы копила.
— Я отдам. Я уже договорилась, часть переведу в декабре.
— А остальное?
— Постепенно.
— Лара, они мне в глаза смотрят, потому что поверили мне, а не тебе.
— Я знаю. — Лариса подняла голову, и на лице у неё проступили красные пятна. — Я каждую ночь знала. Лежала в этом отеле, под этим морем и думала, а вдруг сейчас Ира звонит Валентине Петровне. А потом ты позвонила мне. Знаешь, я даже вздохнула с облегчением. Хватит.
— Тебе стало легче?
— Нет. — Лариса горько усмехнулась. — Мне стало хуже. Но по-другому.
Ирина Николаевна поднялась. Ей нужно было выйти. Не потому, что она не могла слушать, а потому, что в груди стало тесно, как в узком платье.
— Мне надо обдумать, — сказала она. — Платок оставь себе.
В понедельник Ирина Николаевна пришла на работу пораньше и долго сидела над журналом выдачи, не видя строчек. Потом подошла Нина и поставила на стол стакан чая.
— Ну?
— Была у неё.
— И как?
— Она рассказала. Всё сложилось одно к одному. Долг, стыд, боязнь потерять лицо. Знаешь, Нина, самое странное. Я никак не могу на неё по-настоящему рассердиться. Я собираюсь, собираюсь, а потом вспоминаю, как она в детстве прятала голову мне в фартук, и всё обмякает.
— А надо рассердиться?
— Не знаю. Мне кажется, тогда я бы знала, что делать.
— Ты и так знаешь.
Ирина Николаевна подняла глаза.
— Валентине Петровне и Сергею Михайловичу надо сказать, как есть. Ты сама понимаешь.
— Понимаю. — Она вздохнула. — Это самое трудное.
Вечером она пошла к Валентине Петровне. Та жила в панельном доме у вокзала, на четвёртом этаже, и пока Ирина поднималась по лестнице, пересчитывала ступени, чтобы не думать. Двадцать две на пролёт. Восемьдесят восемь до двери.
Валентина Петровна открыла в домашнем халате, с вязанием в руке. Посмотрела на лицо гостьи и молча отступила в прихожую.
— Что-то случилось?
— Валентина Петровна, я должна сказать вам правду. Операции у Ларисы не было. И срочной не было никогда. Она взяла деньги, чтобы заплатить свой долг в банке, и поехала отдыхать. Я узнала на прошлой неделе и не решалась прийти.
В коридоре стало очень тихо. Валентина Петровна медленно положила вязание на тумбочку.
— Так я и думала, — сказала она.
— Что?
— Что-то в этом было не так. Когда ты сказала, что операцию отложили, голос у тебя был не твой. Я всё поняла. Только не хотела верить, потому что ты ведь человек честный.
— Я не знала, — прошептала Ирина Николаевна. — Клянусь вам.
— Верю. Тебе верю. А сестре твоей нет. — Она выпрямилась. — Деньги, Ира, мне нужны. Не завтра, но нужны. Зубы, ты знаешь, на пенсию не сделаешь.
— Я верну. Всё, что вы мне дали. До весны, по частям, сколько смогу.
— Ты вернёшь, а она?
— Она тоже будет отдавать. Мне.
Валентина Петровна покачала головой, и в этом движении было не осуждение, а усталость.
— Ты за неё всё равно отвечаешь. Такая уж у тебя судьба. Иди домой, Ира. Мне надо побыть одной.
Сергей Михайлович нашёлся у калитки собственного дома, где в сумерках чинил забор. Он выслушал её, не перебивая, потирая ладонью щетину, а когда она закончила, долго молчал.
— Знаете, я ведь подумал тогда, — сказал он наконец. — Когда вы пришли, у вас были такие глаза, что я решил, отказать нельзя. А потом решил, что если обманут, то обманут не меня, а вас. Значит, и мне будет неловко. Глупо звучит.
— Нет, не глупо.
— Крыша подождёт. До лета подождёт. А вы, Ирина Николаевна, себя не корите. Вы не обманщица.
— Спасибо вам.
— А сестру не защищайте. Но и не добивайте. Она же у вас одна.
Домой Ирина Николаевна шла пешком, хотя автобус стоял на остановке и приветливо мигал фарами. Она шла по тёмной улице мимо окон, за которыми люди ужинали, смотрели телевизор, ссорились и мирились, и думала, что у каждого за такой занавеской, наверное, есть своя тайна, свой невысказанный долг, своя сестра. Холодный ветер приносил запах дыма. Под ногами хрустела замёрзшая лужа.
К тому времени, как она дошла до своего подъезда, решение уже сложилось. Не красивое и не гордое, а самое простое. Она отдаст долг сама, из своей зарплаты и из того, что заработает в вечернюю смену, договорившись с директором школьной библиотеки, которая давно искала помощницу. Лариса будет возвращать ей часть, как сможет, пускай маленькими суммами, но возвращать. А больше ни рубля, ни одной просьбы без вопросов. Не из обиды. Просто теперь она будет спрашивать.
Дома она села на кухне, взяла телефон и набрала дочь.
— Мам? Что-то случилось?
— Света, я готова.
В трубке было слышно, как дочь отодвигает стул.
— Рассказывай. Я слушаю.
И Ирина Николаевна рассказала. Всё, от среды до воскресенья, ничего не пропуская. Света слушала молча, и только один раз тихо сказала «ох». А в конце произнесла:
— Мам, я приеду на выходные.
— Не надо, у тебя работа.
— Мам.
— Хорошо, — сказала Ирина Николаевна и впервые за две недели почувствовала, что стало чуточку легче дышать.
В субботу, ближе к вечеру, в дверь позвонили. Ирина Николаевна думала, что это Света приехала раньше, но на пороге стояла Лариса. Бледная, без загара, в тёмном пальто, с пакетом в одной руке и с конвертом в другой. Волосы у неё были собраны небрежно, под глазами лежали тени.
— Я принесла первую часть, — сказала она. — Тридцать тысяч. И пирог, с капустой, как мама делала.
Ирина Николаевна взяла конверт, не заглядывая. Лариса стояла на коврике, ссутулившись, и переминалась, как школьница у учительского стола. За спиной Ирины в кухне тихо свистел чайник.
— Ира, можно мне войти?
Ирина Николаевна молчала.
— Скажи мне одну вещь, Лара. Если бы я тогда спросила, зачем тебе операция, что бы ты ответила?
— Не знаю. Наверное, снова соврала бы.
— Спасибо, что не стала врать сейчас.
— Это значит, что ты меня простила?
Ирина Николаевна посмотрела на сестру, потом на конверт в своей руке. Потом шагнула в сторону, но дверь не распахнула до конца, оставила щель, в которую можно было войти боком, а можно было и не входить.
— Это значит, что чайник кипит, — сказала она.
