— Никулишна, ты дома, аль в огороде ковыряешься? Отворяй, гости к тебе!
Калитка не скрипнула — грохнула о деревянный столбик так, что воробьи брызнули с забора в заросли малинника. Бабка Марфа Никулишна выпрямила натруженную спину, оперлась ладонью о черенок тяпки и прищурилась на яркое полуденное солнце.
— Кого там нелегкая в обед принесла? — проворчала она себе под нос, вытирая тыльной стороной запястья взмокший лоб.
Из-за угла сеней, широко ступая начищенными туфлями прямо по пыльному спорышу, выплыл сват Геннадий. Пузо его, обтянутое свежей синей рубахой в мелкий рубчик, колыхалось в такт шагам, на носу поблескивали очки в золотистой оправе, а на лице сияла широкая, благодушная улыбка человека, несущего миру радость.
— Здорово, сватья! — гаркнул Геннадий, остановившись у грядки с луком. — А я к тебе на огонек. Гляжу — замок не висит, значит, хозяйка при деле.
— И тебе не хворать, Генка, — Марфа воткнула тяпку в сухую землю и стащила с рук синие резиновые перчатки. — Ты чего в такую рань из райцентра прилетел? У Наташки с Андреем все ладно? Внук не приболел?
— Да типун тебе на язык, Никулишна! Все путем, все припеваючи. Ты глянь лучше, на чем я подкатил! Выйди за калитку, глянь, какая ласточка у тебя под черемухой отдыхает!
Марфа неторопливо поправила ситцевый платок, подошла к умывальнику у крыльца, плеснула из латунного ковшика на пальцы и вытерла руки о холщовое полотенце.
— Машина как машина, небось. Железо оно и есть железо.
— Э-э, темная ты душа, деревенская! — хохотнул сват, хватая ее за локоть и увлекая к проулку. — Такое железо полтора миллиона на вторичке стоит, а мне прямо с салона пригнали! С пылу с жару, из самой заграницы везли, через три границы перекладными. Пойдем, очи протри!
За выцветшим штакетником, наполовину загородив узкий проезд между Марфиным палисадником и канавой, красовался длинный серебристый кроссовер. Он сверкал на солнце так пронзительно, что у бабки зарябило в глазах. Широкие зеркала-лопухи, литые колеса размером с тележное колесо, хромированная решетка — чудище заморское, да и только.
— Ну как? — гордо подбоченился Геннадий. — Оценила мощь? Двухлитровый турбированный зверь! Кожа, автомат, климат на две зоны. Пальцем до кнопки дотронулся — она сама заурчала, как кошка сытая.
— Вижу, блестит, — вздохнула Марфа, глядя на примятую бампером крапиву. — Только ты мне лопухи у забора помял. Ты бы на обочину сдал, а то молоковозу не проехать будет, Степан ругаться станет.
— Да плевать мне на Степана с его колымагой, объедет по бугру! — отмахнулся сват, самодовольно проводя ладонью по зеркалу. — Я для кого взял-то? Для семьи! Чтобы и Наташку с внуком прокатить с ветерком, и самому на старости лет в комфорте пожить. Мы с Андреем в выходные на рыбалку на нем махнем, прямо до песчаной косы.
— Андрей-то знает? — прищурилась старуха. — Он мне на той неделе звонил, жаловался, что на складе смены урезали, грузов меньше стало. Задерживают им копейку-то.
— Знает, не знает… Мужское дело — двигаться вперед! Я свой старый фургон скинул, перекупам отдал за бесценок, зато первоначальный взнос собрал. На базе завгаром тридцать лет отпахал, имею я право на человеческий транспорт перед пенсией?
— Имеешь, отчего ж не иметь, — кивнула Марфа. — Пойдем в избу, чайник поставлю. Чай, с дороги пыль глотал, не обедал еще.
— Вот это разговор! Хозяйка ты у нас золотая, Никулишна. Я бы от кваску холодного не отказался, если настоялся.
Они вошли в прохладные, пахнущие сухой мятой и старым деревом сени, а оттуда — в небольшую кухню. На чистом клееночном столе в стеклянной вазочке сиротливо лежали три карамельки. Марфа загремела чугунным чайником, достала из подпола банку с ядреным хлебным квасом, нарезала ржаного хлеба и выложила на тарелку утренний творог, щедро политый густой сметаной.
Геннадий сел на табурет, широко расставив колени, выпил залпом кружку кваса, крякнул от удовольствия и огляделся. На комоде, под кружевной салфеткой, тикали круглые механические ходики с гирьками в виде еловых шишек. Рядом стояла фотография покойного Марфиного мужа, Василия, в помятом пиджаке с орденскими планками.
— Хорошо у тебя, тихо, — протянул Геннадий, зачерпывая творог большой ложкой. — Только тоскливо одной. Говорил я Андрюхе: забирайте мать в город, снимем однушку поближе, будете вместе жить.
— Нечего мне в городе делать, в четырех стенах сидеть, — отрезала старуха. — Тут земля, тут дышится. Каждая половица Василием стесана. Кому я в городе нужна со своими хворями?
— Ну, тоже верно, — согласился Геннадий, но как-то слишком быстро и рассеянно. Он доел творог, облизал ложку, положил ее на салфетку и вдруг шумно вздохнул. Улыбка сползла с его круглого лица, брови жалобно сошлись к переносице.
Марфа налила две чашки крепкого чая, пододвинула свату сахарницу и села напротив, положив сухие, узловатые пальцы на край стола. Она прожила семьдесят два года и по одному вздоху соседа могла определить, отел у коровы намечается или крыша по весне потекла.
— Ну, выкладывай, сват. Чего примчался? Не за тем же, чтоб крапиву у моего забора давить за сорок верст от города.
Геннадий замялся, покрутил в толстых пальцах граненую сахарницу, глянул в окно, потом на ходики и снова шумно втянул носом воздух.
— Дело у меня к тебе, Никулишна. Деликатное. Даже, можно сказать, родственное.
— Родственное дело — оно всегда деликатное, когда денег просят, — усмехнулась одними губами бабка. — Угадали мои мысли?
— Ну зачем ты сразу так, в штыки? — обиженно протянул Геннадий, хотя уши у него предательски порозовели. — Не то чтобы просить… Перехватить! До зарплаты, до конца месяца. Всего-то ничего. Понимаешь, штука какая вышла. Я за эту красавицу все накопления отдал до копеечки. Домой приехал — а в кармане вошь на аркане. А тут страховка, оформление номеров в городе, пошлина эта собачья… Я к тебе выехал — на панели лампочка заморгала. Бензина, веришь ли, ровно до твоей околицы хватило. На заправке встал у моста, сунулся в кошелек — пусто. С карточки сняли за обслуживание, телефон заблокировали. Пришлось у знакомого оператора вымолить пять литров в долг под честное слово, еле дотянул!
— До меня, значит, дотянул. А обратно как?
— Вот и я про то! — оживился Геннадий, подавшись вперед всем своим грузным телом. — Мне ж назад в город пилить сорок километров! Да по городу крутиться, в управление ехать, отчет сдавать. Машина-то зверь, кушает хорошо, девяносто пятый ей подавай, на девяносто втором клапана звенеть начнут, электроника с ума сойдет. Выручай, сватья! Тебе ж пенсию вчера почтальонка принесла, я сам Пелагею на мосту встретил на велике, она сказала, что разнесла по всей улице.
Марфа медленно подняла глаза на свата. Взгляд ее, выцветший, но ясный и тяжелый, уперся Геннадию прямо в лоб.
— Почтальонка, говоришь, сказала?
— Ну а кто ж? Деревня, все на виду. Ты не подумай чего, Никулишна, я ж не на пропой, не на баловство! Мне на бензин надо. Ну и на масло долить, уровень глянул — чуть ниже риски. Ты мне выдели из пенсии тысяч десять. Или двенадцать, если с запасом. Я с получки, клянусь матерью, до копейки верну! Первым делом тебе привезу, с процентом даже, конфеток хороших куплю, шоколадных, московских!
В избе повисла тишина. Слышно было только, как за печкой монотонно цокает сверчок да муха бьется о стекло над подоконником, заставленным геранью.
— Десять тысяч, говоришь? — тихо переспросила Марфа.
— Десять-двенадцать, — быстро закивал сват, обнадеженный спокойным тоном. — Чего тебе одной в деревне тратить-то? Картошка своя, огурцы в погребе, куры несутся. А мне позарез надо. Стыдоба ведь: приеду на пустом баке, мужики на базе засмеют. Купил, скажут, хоромы на колесах, а кормить нечем!
Марфа встала из-за стола, подошла к печи, взяла тряпичную прихватку и механически поправила заслонку, хотя печь была холодной.
— А пенсия у меня, Геннадий, сколько, знаешь?
— Ну… тысяч двадцать пять, поди? Ты ж ветеран труда, на ферме сорок лет спину гнула, дояркой была, потом на току зерно ворочала.
— Девятнадцать тысяч восемьсот сорок рублей, — отчетливо проговорила старуха, повернувшись к нему. — Это со всеми надбавками, с ветеранскими и за Василия, за погибшего от ран. Девятнадцать восемьсот.
Геннадий моргнул, сбитый с толку.
— Ну… так больше половины-то останется! Десятку дашь — почти десятка на жизнь. Тебе до следующего месяца за глаза хватит!
Марфа горько усмехнулась, подошла к старинному буфету, где за мутным стеклом стояли парадные чашки с отбитыми ручками, достала толстую школьную тетрадь в клетку и бросила ее на стол перед сватом. Тетрадь глухо шлепнулась о клеенку.
— Открой, почитай завгар. Ты же у нас грамотный, счетом заведуешь. Открой последнюю страницу.
Геннадий с недоумением приоткрыл тетрадку. Там кривым, старческим почерком, с нажимом химического карандаша, в столбик были выведены цифры:
Дрова на зиму (половина машины, колотые) — 8 000 р.
Лекарство от давления и для суставов (на два месяца) — 3 400 р.
Свет за май и июнь — 1 150 р.
Газовый баллон заправить — 1 200 р.
Зерно курам (два мешка у Степана) — 1 600 р.
Андрюше с Наташей на садик внуку — 3 000 р.
Снизу была подведена черта, и под ней аккуратно стоял итог: 18 350 р. А еще ниже, в самом уголке, стояла приписка: Остаток на хлеб и спички — 1 490 р.
Геннадий уставился на корявые цифры. Пальцы его дрогнули, он попытался захлопнуть тетрадь, но Марфа накрыла ее своей сухой, жилистой ладонью с коричневыми старческими пятнами.
— Видал? — не повышая голоса, спросила она. — Это моя жизнь на месяц расписана. По рублику. По копеечке. Я эти три тысячи Андрюшке откладываю, потому что знаю: у Наташки сапоги прохудились, а малый из прошлогодней куртки вырос, плечи жмут. Они у меня не просят, гордые. Сами крутятся, Андрей по две смены на складе берет, ночами ящики ворочает, глаза красные как у кролика. А ты, сват дорогой, приезжаешь ко мне на блестящем корыте за полтора миллиона и просишь у меня дрова мои забрать? Лекарство мое забрать?
— Марфа… да ты чего? — побагровел Геннадий. — Я ж отдам! Я ж не насовсем! Ты просто перекрутись недельку-другую без дров, лето же на дворе, тепло! А лекарства… ну подождут твои таблетки, ты ж крепкая, старой закалки!
— Без дров? — Марфа тихо покачала головой, и в глазах ее блеснули не слезы — колючая, сердитая стужа. — Летом березу сухую возят, пока просека сухая. В сентябре дожди зарядят — лесовоз сюда не сунется, в грязи утонет. Степан прямо сказал: «Никулишна, не отдашь задаток в субботу — отдам дрова дачникам, они сверху полторы накинут». И буду я зимой кизяками печь топить? Или твоей машиной греться прикажешь?
— Никулишна, ну зачем ты так грубо? — Геннадий нервно поправил воротник, который вдруг стал ему тесен. — Я человек уважаемый. Я на эту машину всю жизнь, можно сказать, надеялся. Надоело на развалюхе скрипеть! Люди должны видеть, что Геннадий Васильев не на помойке себя нашел, что у меня достаток есть, статус!
— Статус? — Бабка шагнула к нему вплотную, и Геннадий невольно вжался в спинку стула. — Какой у тебя статус, пустобрех? Твой статус — механик с автобазы с окладом в сорок тысяч! Твой статус — три кредита на жене висят, о которых ты думаешь, я не знаю? Думаешь, сватья мне не звонила, не плакала в трубку? Ты машину эту купил, чтоб перед мужиками в гаражах хвост распушить! Павлином пройтись по райцентру! А теперь приехал к старухе в деревню побираться, чтоб в этот твой статус бензину налить?
Геннадий вскочил, опрокинув табурет. Лицо его налилось дурной, темной кровью, жилка на виске вздулась.
— Да как ты со мной разговариваешь?! Я отец твоего зятя! Я внука твоего на руках носил! Да я для них…
— Что ты для них сделал?! — перебила Марфа, и голос ее впервые зазвенел, как натянутая струна. — Андрей с Наташей четвертый год в малосемейке ютятся, стены плесенью цветут, ребенок кашляет через неделю! Они каждую копейку на ипотеку собирают, во всем себе отказывают, мясо по праздникам видят! Сын твой надрывается, а ты пошел и железяку эту в долг хапнул, чтобы пыль в глаза пускать?! И у кого бензин клянчишь? У бабки, которая яйца продает соседке, чтоб внуку на букварь наскрести?!
В избе стало душно. Геннадий тяжело дышал через нос, со свистом. Руки его сжались в кулаки, потом бессильно разжались. Он поднял табурет, но садиться не стал. Оглядел бедную кухню: выцветшие бумажные обои с незабудками, щербатый эмалированный ковшик, трещину на побеленной печи, замазанную свежей глиной. И вдруг, словно морок с него спал, взгляд его потух. Плечи обвисли, синяя праздничная рубаха показалась мешковатой и нелепой.
— Ну и ладно, — глухо бросил он, глядя в пол. — Не надо моралей читать. Не дашь — так и скажи. Сам выкручусь. На буксир кого-нибудь по рации попрошу, дотащат.
Он повернулся и тяжелой, неуклюжей походкой побрел к выходу. Дверь на крыльцо хлопнула.
Марфа осталась стоять посреди кухни. Сердце ее колотилось где-то в горле, сухо и больно. Она приложила ладонь к груди, нащупала под платьем сквозной карман, достала валидол, сунула таблетку под язык. Потом подошла к окну.
Геннадий стоял у своей сверкающей иномарки. Он не садился за руль. Он просто стоял, опершись локтями на крышу, повесив голову. Солнце безжалостно припекало его лысину сквозь редеющие волосы. Машина казалась чужой, дикой среди этих кривых берез, зарослей крапивы и покосившегося забора. Дорогой памятник человеческой глупости и непомерной гордыне.
Марфа постояла минуту. Вздохнула тяжело, горько, как вздыхают матери над непутевыми детьми. Подошла к комоду, подняла кружевную салфетку, открыла жестяную банку из-под леденцов, где лежали аккуратно сложенные, пахнущие типографской краской купюры — ее пенсия.
Пальцы ее отсчитали три тысячные бумажки. Те самые, что предназначались для внука.
Она сунула деньги в карман передника, накинула на плечи платок и вышла во двор.
Геннадий услышал ее шаги, но головы не поднял. Только желваки заходили на скулах.
— На, — Марфа протянула ему сложенные пополам купюры.
Сват медленно повернулся, посмотрел на деньги, потом на Марфу. В его глазах стояло такое унижение, такая бабья, горькая тоска, что старухе на мгновение стало его почти жалко.
— Зачем? — хрипло спросил он. — Ты ж сказала… дрова… лекарство…
— Бери, говорю, — строже повторила она. — Тут три тысячи. Зальешь своего бензина, доедешь до дома. И на хлеб жене оставь, если в доме шаром покати.
Геннадий не протянул руку. Он спрятал ладони в карманы брюк, сгорбился еще сильнее.
— Не возьму. Андрюхины это. Ты права была, Никулишна. Дурак я старый. Бес попутал. Мужики на работе все хвастались, у одного одна модель, у второго другая, помоложе… А я все на своем дырявом фургоне, тридцать лет гайки кручу, весь в мазуте по локоть. Завидно стало. Захотелось хоть раз почувствовать, что я человек, что пожить успел красиво…
— Красиво жить — это когда совесть чистая, Гена, — тихо сказала Марфа. — И когда дети твои не вздрагивают от каждого звонка из банка. Бери деньги. Ты мне сват, Андрей тебя любит, хоть и ругается иногда. Внуку дед нужен, а не чучело на трассе без бензина.
Она насильно всунула купюры ему в нагрудный карман рубахи, прямо поверх мелкого рубчика.
— Домой поезжай. Машину эту… если ума хватит, продай к лешему. Закрой долги, отдай Андрею с Наташей хоть половину на первый взнос по квартире. А себе возьми простую, нашу, чтоб запчасти в любом сарае были и бензин не золотой требовался. Услышал меня?
Геннадий судорожно сглотнул, прижал ладонь к карману с деньгами и мелко-мелко закивал:
— Услышал, Никулишна. Ей-богу, услышал. Прости ты меня, дурака грешного. Я Андрюхе ничего не скажу… Я сам все исправлю.
— С богом поезжай, — Марфа махнула рукой и пошла обратно к калитке, не оборачиваясь.
Она слышала, как щелкнул центральный замок, как тихо, почти неслышно заурчал заморский мотор, мягко шурша гравием под широкими шинами. Машина медленно развернулась на узком пятачке у канавы, стараясь больше не мять лопухи, и покатила в сторону большака, поднимая легкую серую пыль.
Марфа заперла калитку на щеколду. Во дворе снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь жужжанием пчел в цветущей малине. Она подошла к грядке, подняла с земли тяпку и провела пальцем по сухому лезвию.
— Ничего, — сказала она вслух пустому огороду. — Ничего, Вася. Трава в этом году высокая, косить пойду за околицу. Степану сена накошу для его кобылы, он мне дрова-то подешевле и уступит, чай не чужие люди, договоримся. А Андрюшке на садик я с огурцов наберу, вон как дружно завязались, через неделю первый сбор на рынок повезу…
Она нагнулась над луковой грядкой и снова мерно, привычно тюкнула тяпкой по сухой земле, выбивая сорняки под жарким полуденным солнцем. Жизнь продолжалась — простая, трудная, настоящая, без блеска хрома и фальшивых скоростей, крепко державшаяся на этих натруженных старых руках.
