Ключ провернулся в замке с непривычной лёгкостью — будто дверь открывали недавно и часто, и язычок не успел застояться. Марина замерла на пороге. В квартире пахло не так, как она оставила месяц назад. Тогда, уезжая, она домыла полы уксусом, закрыла форточки, и запах был пустой, стеклянный. Сейчас в прихожей стоял тёплый дух топлёного молока и ещё чего-то — валокордина, что ли. Аптечная горечь, какую она помнила из детства, из бабушкиной комнаты.
Она поставила сумку на пол и не стала снимать босоножки сразу. На коврике у порога стояли тапочки. Не её и не Олега. Женские, войлочные, с вышитыми поблёкшими ромашками, стоптанные внутрь — так снашивают обувь люди, которые тяжело переносят вес с ноги на ногу.
— Олег? — позвала она в глубину квартиры.
Тишина. Полдень, будний день, он на работе. Она знала это и всё равно позвала, потому что квартира ощущалась обитаемой. Не так, как ощущается дом, где живёт один загруженный мужчина, оставляющий после себя кружки с засохшим кофе и носки на батарее. Тут была другая жизнь. Аккуратная и чужая.
Марина прошла на кухню. На плите стояла эмалированная кастрюля, которую она не доставала уже года три, — та, что от свекрови, с отбитым краем. В сушилке — две тарелки, две чашки, одна из них с бледной каёмкой помады по краю. Розоватой. Марина помаду не носила почти никогда, а если носила, то другую, тёмную.
Она стояла и смотрела на эту чашку долго, минуты две. Сердце не колотилось, как пишут в книжках. Наоборот, всё внутри стало ровным и медленным, как вода, из которой ушла рябь.
На подоконнике появились фиалки в горшочках — три штуки, мохнатые, фиолетовые, ухоженные. Она фиалки терпеть не могла, у неё от них начинался насморк. Кто-то поливал их из детской лейки, стоявшей рядом.
Марина открыла холодильник. Творог в марле, отжатый и подвешенный над миской — так делала только её мать и ещё, кажется, свекровь. Компот из сухофруктов в трёхлитровой банке. Пакет кефира, надорванный аккуратно, уголком. Всё это была еда старого человека. Или еда для старого человека.
Она достала телефон, набрала Олега. Гудки. Один, второй, пятый. Сбросил.
Через минуту пришло сообщение: «На совещании. Ты же вернуться должна в четверг?»
«Приехала раньше», — напечатала она. И, подумав, добавила: «Кто у нас жил?»
Три точки появились и пропали. Появились снова. Пропали. Ответа не было почти десять минут.
Марина за эти десять минут обошла всю квартиру. В спальне постель была застелена её покрывалом, но подушки лежали иначе — в изголовье была одна большая и одна маленькая, валик. В шкафу, в углу, куда она обычно складывала старые пледы, теперь висела чужая одежда. Байковый халат в мелкий цветочек, две ночные сорочки, вязаная кофта. Всё большого размера, всё пахло тем же — молоком и лекарством.
В ванной на стеклянной полочке стоял стакан, а в нём — вставная челюсть в мутной воде.
Марина села на край ванны и засмеялась. Тихо, коротко, скорее выдохнула, чем засмеялась. Значит, не любовница. То есть — она сама не понимала, что чувствует. Облегчение? Ярость? Обиду за то, что её месяц держали в неведении, пока в её доме, в её постели, у её плиты жил кто-то, о ком ей не сочли нужным сказать?
Телефон звякнул. Олег.
«Приеду в шесть. Не звони никому. Дождись меня, пожалуйста. Я всё объясню».
«Никому» — это кому? Она посмотрела на слово и поняла, что за ним прячется целый список людей, которые, выходит, знали. Знали все, кроме неё.
Она поставила чайник. Пока он грелся, вышла на балкон — просто чтобы вдохнуть другого воздуха. И там, на балконе, на её складном стуле, лежал раскрытый журнал кроссвордов, ручка, очки в роговой оправе и коробочка с таблетками, расфасованными по дням недели. «Пн», «Вт», «Ср». Половина ячеек пустая.
Она узнала очки. Эти очки она видела тысячу раз. Свекровь, Нина Петровна, носила их последние лет пятнадцать.
Только Нина Петровна уже полгода как жила в пансионате под Первоуральском. Они отвезли её туда вместе, зимой, после того как та второй раз забыла выключить газ и участковый врач сказала слово «деменция», от которого у Олега побелели губы. Отвезли, потому что работали оба, потому что за ней нужен был глаз да глаз, а платить сиделке на дому выходило дороже, чем целый пансионат. Так тогда посчитали. Так тогда решили.
Марина помнила ту зиму. Помнила, как свекровь, которая всю жизнь звала её «эта твоя» и не иначе, вдруг вцепилась ей в рукав в машине и сказала: «Мариночка, не отдавай меня туда». И как Марина, глядя в окно, ответила ровным голосом: «Нина Петровна, там хорошо. Там уход». А внутри у неё пело, честно пело что-то мелкое и мстительное: вот и всё, вот и кончилось твоё царствование, тридцать лет ты гнула сына в бараний рог, а меня держала за прислугу — а теперь поедешь, куда повезут.
Она этого никому не говорила. Даже себе почти не говорила. Но помнила.
Чайник щёлкнул. Марина не стала заваривать.
*
Олег приехал в четверть седьмого. Она услышала лифт, шаги, паузу перед дверью — он стоял и собирался с духом. Потом замок, и он вошёл, и лицо у него было такое, будто он всю дорогу репетировал.
— Мариш.
— Где она? — спросила Марина. Она сидела на кухне, за столом, и не встала.
— У Лены. Я сегодня утром отвёз к Лене, когда ты написала. — Он поставил портфель, сел напротив, не снимая куртки. — Марин, я…
— Ты полгода назад сказал, что был у неё в воскресенье. Что она в порядке, что там нормально кормят, что телевизор в холле. Ты каждое воскресенье это говорил.
— Я ездил. Первые месяца два ездил. — Он потёр лицо ладонями. — А потом… Марин, ты бы видела то место. Оно нормальное на бумаге. По документам всё есть. А как войдёшь — коридор, и запах, и они сидят рядком у стены, пристёгнутые, кто в коляске. И она меня перестала узнавать через раз. А когда узнавала — плакала. Просила забрать.
— И ты забрал.
— Забрал. В мае. — Он посмотрел на неё. — Пока ты у Гали была, я думал — вот, месяц, я успею наладить, найти сиделку на день, всё устроить, а потом уже с тобой поговорить. По-человечески. Не по телефону.
— Месяц, — повторила Марина. — Ты месяц жил тут с матерью и молчал.
— Я боялся, — сказал он просто.
— Меня?
— Тебя. — Он не отвёл глаз, и это было хуже всего. — Ты её не любишь, Марин. И я тебя понимаю, за что. Я всё понимаю. Но я не мог оставить её там. Я сын. Я не мог.
Марина молчала. За окном во дворе кто-то выбивал ковёр — глухие ритмичные удары, будто кто-то раз за разом бил в подушку.
— Почему у Лены? — спросила она наконец. — Лена — дочь. Пусть бы Лена и брала.
Олег усмехнулся невесело.
— Ты знаешь Лену.
— Плохо знаю.
— Вот и хорошо, что плохо. — Он снял наконец куртку, повесил на спинку стула. — Лена мать не возьмёт. Лена приезжает раз в месяц, посидит два часа, прослезится и уедет. Зато Лена очень интересуется, на кого записана квартира.
Марина медленно подняла на него глаза.
— А на кого записана квартира, Олег?
*
Он рассказал, и рассказывал долго, и Марина слушала, сложив руки на столе, как школьница.
Квартира — вот эта, где они прожили одиннадцать лет, — была приватизирована на Нину Петровну. Единолично. Ещё в девяностых, когда Олег с Леной были прописаны у отца в другом месте и в приватизации не участвовали. Всё это время квартира числилась за матерью. Марина знала это в общих чертах и никогда не придавала значения — они жили тут, платили за всё, делали ремонт, и «мамина квартира» было просто оборотом речи.
— Она мне обещала дарственную, — сказал Олег. — Ещё три года назад. Мы даже к нотариусу ходили, помнишь, я говорил — по делам. Не сложилось тогда, она передумала в последний момент. Сказала: «Успеется». А потом болезнь.
— А сейчас?
— А сейчас у неё бывают хорошие дни. Ясные. Она в такие дни всё понимает, помнит. И в один такой день, недели две назад, приехала Лена. И они закрылись в комнате. И Лена вышла оттуда… — он замолчал.
— Довольная, — договорила Марина.
— Довольная.
Марина встала, подошла к окну. Удары во дворе прекратились. Тётка сматывала ковёр, кряхтя.
Она думала не так, как думает обиженная жена. Она думала так, как думают люди, которые одиннадцать лет прожили в квартире, оформленной на другого человека, и вдруг обнаружили, что стоят на песке. Дарственная не сложилась. Завещания она не видела никогда. Если Нина Петровна в один из «ясных дней» подпишет что-нибудь у нотариуса в пользу Лены — а нотариус при живой ещё дееспособности вопросов задавать не станет, — то через сколько-то лет, когда Нины Петровны не станет, Лена придёт сюда с выпиской из ЕГРН и скажет: собирайте вещи.
— Ты понимаешь, — сказала Марина, не оборачиваясь, — что если она сейчас всё отпишет Лене, то мы с тобой в этой квартире — никто? Наследники первой очереди — сын и дочь, доли равные. Но это по закону, если она ничего не напишет. А напишет — воля собственника. Хоть всё кошкам.
— Понимаю, — тихо сказал Олег.
— Ты поэтому её забрал? — Она обернулась. — Чтобы Лена к ней не подобралась?
Он вскинулся.
— Я забрал, потому что она моя мать и просила забрать! — Голос у него сорвался, и он сам испугался этого крика, оглянулся зачем-то на пустую прихожую. — Я не… Марин, я не думал про квартиру, когда её вёз. Я потом уже понял, что и это тоже. Что если она тут, при мне, то хотя бы… хотя бы я вижу, кто к ней ходит.
— И кто ходит?
— Лена. Раза три была за месяц. Всё привозит гостинцы. Всё сидит, шепчет. — Он посмотрел на свои руки. — Я слышал один раз. Через дверь. Лена ей говорит: сынок-то тебя в дом инвалидов сдал, а я, мол, приехала, я тебя не бросила. А ты, мама, подумай, кому квартиру-то.
Марина села обратно. Внутри у неё что-то повернулось — не к Олегу, к той старухе, которую она полгода назад с таким тайным торжеством везла в машине. К старухе, которую теперь стравливали, как собаку, две стороны, и одна из этих сторон была она сама.
— А ты? — спросила она. — Ты ей что говоришь?
— Ничего. — Олег поднял голову. — Не могу я с ней про это. Она мать. Начну про квартиру — стану как Лена. Я лучше никак.
*
— Расскажи, — сказала Марина. — Как вы тут месяц.
— В смысле?
— В прямом. Что делали. Как день шёл. — Она сама не знала, зачем спрашивает. Может, чтобы представить эту жизнь, из которой её вычеркнули. Может, чтобы оттянуть решение.
Олег пожал плечами, но заговорил — и, заговорив, размяк, как будто ему давно надо было это кому-то рассказать.
— Встаём в семь. Она рано просыпается, ещё темно — зовёт. Иногда меня зовёт, иногда отца — он двадцать лет как умер, а она зовёт. Я встаю, иду. Умываю. Она умываться не любит, ругается. — Он усмехнулся. — Обзывается прямо. Потом каша. Овсянка только на молоке, на воде не ест, выплёвывает. Таблетки. Потом Валентина приходит к девяти, я на работу. Валентина её выводит на балкон, кроссворды они разгадывают, она половину слов ещё помнит, представляешь. Длинные слова помнит, а как меня зовут — нет.
— А фиалки?
— Это она попросила. Увидела у соседки на площадке, разволновалась. Говорит — у меня такие были, где мои фиалки. У неё в её квартире, в старой, до приватизации ещё, стояли на окне. Я купил три горшка. Она их сама поливает, из лейки. Единственное, что помнит железно, — что фиалки в четверг поливать нельзя, только по нечётным.
Марина слушала и смотрела на подоконник, на эти три мохнатых куста, от которых у неё чесался нос, и почему-то не могла оторваться.
— А ночью? — спросила она.
— Ночью встаёт. Бродит. Один раз пыталась выйти на лестницу, в четыре утра, в халате — сказала, ей на смену, на завод. Она сорок лет на «Уралмаше» отработала, вот и рвётся на смену. Я теперь на цепочку закрываю и ключ прячу. — Он потёр глаза. — Не высыпаюсь, честно. Думал, месяц выдержу, а там втянусь. Втянулся вроде.
— Один, — сказала Марина.
— Один.
— И ни разу не позвонил. Не сказал: приезжай, помоги, мне тяжело.
Олег посмотрел на неё долго.
— А ты бы приехала?
Марина не ответила. Потому что честный ответ был — не знаю. А может, и знала, да не хотела вслух.
— То-то, — сказал Олег без укора, просто устало. — Я и не звал. Знал же, что либо не приедешь, либо приедешь и всё будет ещё хуже. Вы бы с ней тут за неделю… — Он не договорил.
— А теперь? — спросила Марина.
— А теперь ты сама приехала. На два дня раньше. — Он развёл руками. — Вот и решай.
*
Они молчали, наверное, минут пять. Потом Марина встала, налила в чайник воды, поставила на огонь. Достала две чашки — свою и его. Ту, с розовой каёмкой, отставила в сторону, помыла отдельно, поставила сушиться.
— Как её зовут? — спросила она.
— Кого?
— Ту, что помаду носит. — Марина кивнула на чашку.
Олег даже растерялся.
— А. Валентина. Сиделка. Она днём приходит, пока я на работе. Я нашёл через объявление. Хорошая женщина, из Каменска. Мать её слушается. — Он помолчал. — Ей платить надо, Марин. Двадцать пять в неделю. Я из заначки брал, из той, что на отпуск копили. Потому и молчал ещё. Не знал, как тебе сказать, что отпуск… что нет отпуска.
Вот оно что. Марина вспомнила, как две недели назад он вяло отвечал на её сообщения про Абхазию, про Сухум, про то, что она присмотрела гостевой дом у моря. «Посмотрим», — писал он. «Может, попозже». Она злилась, думала — жмётся, как всегда, или охладел. А он в это время перекладывал таблетки по ячейкам «Пн», «Вт», «Ср» и считал, на сколько недель хватит отпускных.
— Дай телефон, — сказала Марина.
— Зачем?
— Дай.
Он дал. Она открыла его переписку — не с женщиной, нет, она уже понимала, что там ничего такого, — а с Леной. Пролистала. Сухие сообщения. «Как мама?» — «Нормально». «Я приеду в субботу». — «Приезжай». И одно, позавчерашнее, от Лены: «Оле, надо поговорить про квартиру, пока мама в себе. По-хорошему. А то потом хуже будет».
Марина вернула телефон.
— По-хорошему, — сказала она. — Знаешь, что значит у таких «по-хорошему»? Это значит — она уже была у юриста. Или у риелтора. «Пока мама в себе» — это она тебе прямым текстом говорит: успеем оформить, пока не признали недееспособной. Потом-то через опеку не подступишься, там суд, там всё сложно.
Олег смотрел на неё почти с испугом.
— Ты откуда всё это…
— Знаю, — коротко сказала Марина. Она и правда знала — не первый год возле бумаг, возле выписок, возле человеческих историй, где за словом «квартира» стоит вся жизнь и вся вражда. — Слушай меня. Если ты и правда ничего не хочешь делать — не делай. Но тогда через год-два ты будешь стоять на этой кухне не как хозяин, а как гость. И я рядом с тобой.
— А что делать? — беспомощно спросил он.
Марина открыла рот, чтобы ответить, — и не ответила.
Потому что в эту секунду она услышала, как в замке проворачивается ключ.
*
Вошла Лена. С ней — свекровь.
Нина Петровна за полгода усохла и стала меньше ростом, будто её сложили пополам. Она держалась за Ленин локоть и смотрела перед собой цепким, недоверчивым взглядом, каким смотрят люди, которые давно перестали понимать, где находятся, и оттого подозревают всех. На ней был тот самый байковый халат в цветочек. На ногах — войлочные тапочки с ромашками, которые Марина видела утром у порога.
— О, — сказала Лена, увидев Марину. — А ты чего раньше?
— Я тут живу, — сказала Марина.
Лена была моложе Олега лет на пять, крашеная в блонд, в спортивном костюме с люрексом. Она провела мать в комнату, усадила в кресло, а сама вернулась на кухню и села, будто к себе домой пришла.
— Ну и хорошо, что ты тут, — сказала Лена. — Как раз при тебе. Олег, я маму завтра к нотариусу свожу. Она сама хочет, я не заставляю. Хочет, чтоб всё по справедливости было.
— По какой справедливости, — сказал Олег.
— По такой, что мать полгода в казённом доме гнила, пока ты воскресенья считал. — Лена говорила ровно, заученно, будто не в первый раз это произносила. — А я приехала — забрать хотела к себе. Это ты, добренький, к себе взял, чтоб под боком держать. Думаешь, я не понимаю зачем?
— Лена, — сказала Марина.
— Что «Лена»? Ты вообще молчи. Ты её на порог не пускала все эти годы. Ты первая обрадовалась, когда её сдали. Я-то знаю, мне мама рассказывала, как ты с ней.
Это была правда, и от правды Марине стало нехорошо. Она посмотрела на дверь комнаты, где в кресле сидела старуха, глядя в стену.
— Свози её к нотариусу, — сказала Марина медленно. — А потом что?
— А потом квартира будет мамина, как и была. И мамина воля, кому её.
— Тебе, — сказала Марина. — Её воля будет — тебе. За полгода отсутствия и три визита.
— А хоть бы и мне! — Лена хлопнула ладонью по столу. — Я дочь! Я кровь!
— Ты дочь, — согласилась Марина. — И Олег сын. По закону — пополам. Ты это знаешь, поэтому и торопишься с дарственной, пока мать «в себе». Потому что если она подпишет тебе всё — то Олегу шиш. А если ничего не подпишет — тебе половина, не больше. Тебе половины мало.
Лена побледнела под тональным кремом.
— Юристка нашлась.
— Нашлась, — сказала Марина.
*
Из комнаты раздался голос — надтреснутый, но неожиданно ясный:
— Оля? Оля, ты пришёл?
Олег вскочил, пошёл в комнату. Марина и Лена остались вдвоём, глядя друг на друга через стол, как через ринг.
— Ты вот что, — тихо сказала Лена, наклонившись. — Ты не лезь. Это семейное. Ты в этой семье без году неделя.
— Одиннадцать лет, — сказала Марина.
— А хоть двадцать. Крови нет — и права нет.
Марина хотела ответить, но из комнаты позвали:
— Марина! Мариночка, поди сюда.
Она вздрогнула. «Мариночка». Так свекровь звала её только один раз в жизни — тогда, в машине, зимой, когда просила не отдавать. А до и после — всегда «эта твоя».
Марина встала и пошла в комнату.
Нина Петровна сидела в кресле очень прямо. Глаза у неё в эту минуту были не мутные — острые, знакомые, те самые, которых Марина боялась одиннадцать лет.
— Сядь, — сказала свекровь и показала на стул.
Марина села. Олег стоял у окна, не зная, куда деть руки.
— Ты за квартиру пришла драться, — сказала Нина Петровна. Не спросила — сказала. — Я слышу всё. Вы думаете, я дура, а я слышу. Один день соображаю, три не соображаю, а слышу всегда.
Марина молчала.
— Лена меня к нотариусу везёт, — продолжала старуха. — А ты Олегу шепчешь, чтоб он меня опекой пугал, чтоб недееспособной признать. Думаешь, я не понимаю? Признаешь недееспособной — я никому уже ничего не отпишу, и всё по закону вам пополам достанется. Тебе так выгодно.
— Я этого не говорила, — сказала Марина.
— Но подумала.
Марина посмотрела старухе в глаза. И — то ли от усталости, то ли оттого, что врать этой женщине в её ясную минуту было бессмысленно, — сказала правду:
— Подумала. Да.
Нина Петровна кивнула, будто получила подтверждение чему-то давнему.
— Честная хоть. — Она пожевала губами. — Лена мне врёт, что любит. Ты хоть не врёшь, что не любишь.
В комнате стало очень тихо. Олег у окна замер.
— Я тебя тридцать лет… — начала Нина Петровна и не договорила, махнула сухой рукой. — Ладно. Что было, то было. А сейчас слушайте меня оба, пока я соображаю, потому что завтра, может, уже не буду.
Она повернулась к сыну.
— Оля. Ты меня забрал из того дома. Лена не забрала — приехала, поплакала и уехала. Ты забрал. Я это помню и в плохие дни помню, тело помнит, что тут меня кормят и моют, а там пристёгивали.
Потом к Марине:
— А ты драться будешь. За квартиру, за него, за всё. Ты злая, но ты своё держишь. Ты меня не бросишь, потому что тебе гордость не даст бросить то, что твоё.
Она откинулась в кресле, вдруг устав.
— Не поеду я завтра ни к какому нотариусу, — сказала она в потолок. — И к твоему, Лена, не поеду, слышишь? И дарственную никакую не подпишу — ни тебе, ни Оле, никому. Пусть после меня будет как в законе. Пополам. Вы уж делите сами, а меня не троньте.
Из кухни раздался Ленин голос — она подслушивала у двери:
— Мама, ты не понимаешь, что говоришь. Ты больная.
— Больная, — согласилась Нина Петровна. — А соображаю сейчас лучше тебя. Пополам, я сказала. И свидетелей у меня двое. — Она посмотрела на Марину и слабо усмехнулась. — Вот эта не даст соврать. Эта до последнего суда дойдёт, лишь бы по её было.
*
Лена уехала в тот же вечер, хлопнув дверью так, что задребезжали фиалки на подоконнике. Уходя, бросила Марине в прихожей:
— Думаешь, победила? Она завтра забудет, что говорила. И я приеду. И я терпеливая.
— Я тоже, — сказала Марина и закрыла за ней дверь.
Потом был долгий вечер. Валентина-сиделка давно ушла, и они укладывали Нину Петровну сами. Марина грела молоко, потому что оказалось, что старуха пьёт на ночь тёплое молоко с ложкой мёда, и что молоко нельзя доводить до пенки, а то она не станет. Олег знал все эти мелочи — за месяц выучил. Марина смотрела, как он бережно подаёт матери таблетки из ячейки «Ср», как поправляет валик под спину, и думала, что не знала своего мужа с этой стороны. Одиннадцать лет не знала.
Когда свекровь уснула, они вышли на кухню. Марина села, поставила локти на стол.
— Она права, — сказала Марина.
— В чём?
— Что я драться буду. — Марина усмехнулась. — Только не пойму пока, за что именно.
Олег сел рядом. Впервые за весь день он не выглядел виноватым — выглядел просто уставшим.
— Прости, что месяц молчал, — сказал он. — Я думал, ты закатишь скандал. Что скажешь — «либо я, либо она».
— Могла бы, — честно сказала Марина. — Полгода назад точно бы сказала. Я её везла в тот пансионат и радовалась, Олег. Мелко, гадко радовалась. Я тебе этого не говорила.
— Знаю, — сказал он. — Я тоже видел, как ты радовалась. И молчал.
Они посидели молча.
— И что теперь? — спросила Марина. — Завтра она проснётся и не вспомнит ничего. Ни про нотариуса, ни про «пополам». Начнётся всё сначала. Лена приедет. И так по кругу, пока… — Она не договорила.
— Пока, — согласился Олег.
Марина посмотрела на дверь комнаты, откуда доносилось ровное дыхание спящей старухи. На фиалки, от которых у неё завтра непременно потечёт из носа. На тапочки с ромашками у порога. На кастрюлю с отбитым краем.
— Валентине двадцать пять в неделю, — сказала она наконец. — Отпуск, значит, отменяется.
— Отменяется, — сказал Олег.
— В этом году, — уточнила Марина.
Она встала, подошла к раковине, взяла ту самую чашку с розовой каёмкой, повертела в руках. Помыла. Поставила в сушилку — не в сторону, как днём, а вместе с остальными.
— Завтра позвоню знакомому нотариусу, — сказала она, не оборачиваясь. — Своему. Пусть посмотрит, что можно сделать по-человечески, пока она в ясном дне. Не дарственную. Что-нибудь, чтоб Лена не подобралась, но и без обмана. Есть варианты. Я подумаю.
Олег молчал за её спиной. Потом спросил тихо:
— А ты сама-то — за нас или за квартиру?
Марина замерла с чашкой в руках.
Во дворе снова кто-то начал выбивать ковёр — поздно уже, а всё бьют, глухо, ритмично. Она слушала эти удары и не знала, что ответить. Одиннадцать лет назад ответ был бы простой. Полгода назад — тоже простой, только другой. А теперь она стояла на кухне, оформленной на чужое имя, между спящей свекровью, которую полгода назад мысленно похоронила, и мужем, которого сегодня узнала заново, — и не понимала, где заканчивается она сама и начинается то, за что она собралась драться.
— Не знаю, — сказала Марина наконец. И поставила чашку в сушилку.
