Я три года кормила людей на тридцать тысяч рублей. Они привезли зефир и бутылку вина.
Олеся позвонила в среду, голос — как всегда, громкий и радостный.
— Светик, давайте в субботу к вам на дачу? Шашлычки, воздух, как в прошлый раз!
«Как в прошлый раз». Вот именно.
Я стояла у плиты и прокручивала в голове тот самый «прошлый раз». До копейки — буквально.
Нас шестеро. Мы дружим восемь лет. И вот уже четыре года каждое лето одно и то же кино.
Я закупаю мясо, мариную с вечера, с утра мчусь в магазин за овощами, зеленью, сыром, углём, розжигом. Они приезжают. Едят. Уезжают.
Прошлый раз Олеся съела три порции шашлыка и выдула полтора литра моей сангрии. Вика фоткала стол для инсты. Стас спал в гамаке. Игорь молча догрыз лаваш с сыром.
Вклад компании? Одна бутылка вина. За триста рублей. На шестерых.
Но в этот раз я решила — хватит.
— Олесь, — говорю осторожно, — мясо куплю я. Но остальное — салаты, закуски, напитки — привезите вы, ладно?
— Конечно! — она засмеялась на весь подъезд. — Всё привезём, вообще не вопрос!
Муж Миша стоял в дверях и слышал всё. Посмотрел на меня с таким видом, будто уже знает, чем закончится.
— Думаешь, привезут? — спрашивает.
— Посмотрим, — говорю.
Но сама уже в пятницу поехала на рынок. К Рафику за свиной шеей — три кило, четыре двести. Потом в «Магнит». Помидоры, огурцы, зелень, лаваш, сулугуни, лимонад, вода, уголь.
Итого семь восемьсот. Только в этот раз.
А потом я открыла таблицу на телефоне — да, я экономист, я всё записываю — и подбила за три года.
В субботу угли уже серели, мясо томилось в холодильнике, стол был накрыт.
Без пятнадцати двенадцать — звук машины. Потом Олесин смех. Он у неё такой — через весь посёлок.
Калитка открылась. Олеся — яркий сарафан, свежий маникюр цвета беж-с-блёстками, солнечные очки на макушке. За ней Игорь, Вика, Стас.
Восемь рук.
Пустых.
Ни пакета. Ни сумки. Вообще ничего.
— Привет! — Олеся распахнула руки. — Господи, как тут у вас хорошо! Воздух!
Я смотрела на её руки. Пустые. Маникюр свежий.
— Олесь. А продукты?
Она хлопнула себя по лбу.
— Ой, Жень, ну прости! Утром замотались, Игорь долго собирался, уже опаздывали… Ну у тебя же всё есть!
Я посмотрела на Вику.
— А вы?
— Мы думали, Олеся везёт, — пожала она плечами.
Пять раз. Пять из пяти — одно и то же.
Я молча вытерла ладони о фартук. Это у меня такая привычка, когда закипаю — тру ладони о ткань, пока не станет горячо.
— Проходите, — говорю. — Садитесь.
Зашла в дом. Миша стоял у холодильника. Смотрел на меня.
— Пустые, — сказала я.
— Вижу.
Мы помолчали секунду.
— Кабачки? — спросил он.
— Кабачки.
Он кивнул и закрыл холодильник. Мясо — внутри. На месте.
Я вышла на грядку, сорвала пять здоровых кабачков, нарезала кружочками, полила маслом, посыпала паприкой и чесноком. Миша выложил их на решётку — угли были идеальные, жаркие, серые. Готовила для шашлыков, а жарю кабачки.
Через пятнадцать минут вынесла на стол: кабачки с гриля, салат из своих огурцов, лаваш с сулугуни, зелень.
Олеся уставилась на стол.
— А мясо?
— Мяса нет.
Стас приоткрыл глаз из гамака. Игорь поднял голову. Вика отложила телефон.
— Как нет? — Олеся улыбалась, но уголки губ дёргались.
— Мясо покупалось из расчёта, что вы привезёте остальное. Вы не привезли — формат изменился. Шашлыки отменились, овощи с гриля остались.
— Ну ты серьёзно, что ли?
— Серьёзно.
Я взяла кабачок, откусила. Хрустящий, с дымком. Честно — вкусный.
— Жень, ну мы же друзья, — говорит Олеся. — Кто между друзьями копейки считает?
И вот тут меня накрыло.
— Считает тот, кто платит. — Я загнула палец. — Июнь двадцать третьего — четыре тысячи с моей стороны, зефир с вашей. Август того же года — пять двести, ничего. Май двадцать четвёртого — четыре семьсот, Вика привезла вино за триста. Прошлое лето — пять сто, ничего. Сегодня — семь восемьсот, ничего.
Я разжала ладонь. Пять пальцев.
— Итого тридцать одна тысяча двести — мои. Шестьсот рублей — ваши. На кресло-качалку, о котором я мечтаю второй год, уже почти хватает.
Тишина. Только кузнечики и потрескивание углей.
— Ты записывала? — тихо спрашивает Олеся.
— Я экономист. Я всё записываю.
Игорь встал.
— Может, съездим в магазин? Там же три километра.
— Можете, — говорю. — Мясо маринуется четыре часа. Как раз к ужину успеете.
Олеся поднялась резко, стул скрипнул.
— Поехали, Игорь.
Голос стал другим. Острым. Не тем громким и смешливым, к которому я привыкла.
Вика обернулась на пороге.
— Спасибо за кабачки, — сказала тихо. Без сарказма.
Олеся не попрощалась. Каблуки — по дорожке. Машины завелись. Уехали.
Мы сидели с Мишей в тишине. Он вынес миску с мясом — три кило, всю ночь в маринаде.
— Угли ещё горячие, — говорит.
Он нанизал шампуры. Мясо зашипело над углями — тот самый звук, ради которого всё затевается. Сок капал, дым шёл вверх, соседский кот пришёл и сел у забора.
Мы ели вдвоём. На столе стояли четыре чистые тарелки.
— Вкусно, — сказал Миша.
— Четыре двести, — ответила я.
— Зато без нахлебников.
Я засмеялась. Первый раз за весь день — нормально, от живота.
Прошло три недели.
Олеся не звонит. Я не набираю.
Вика прислала скриншот из чата, куда меня не добавили. Олеся написала: «Женька — жлобка, мясо спрятала, кабачками накормила. Восемь лет дружили, а она копейки считает».
Три лайка.
Вика написала мне отдельно: «Мне стыдно. Ты была резковата, но я тебя понимаю».
Я ответила «ок». Больше не написала ничего.
Иногда думаю: надо было просто накормить. А потом поговорить — тихо, без пальцев и цифр, по-человечески.
А потом вспоминаю бежевый маникюр. Пустые руки. Пять раз подряд.
И фразу «ну мы же друзья, кто считает».
Считает тот, кто платит. Это, наверное, и есть главное, что я поняла за эти три года.
Кресло-качалку куплю к осени. На грядке ещё двенадцать кабачков зреют.
Никому не обещаны.
