Алину он увидел на другой стороне улицы. С коляской. И мысли тут же закрутились мысленным калькулятором: когда же он спал с ней, сколько месяцев назад? Десять? Одиннадцать? Года точно не прошло, это он помнил – Алину он бросил на следующий день после своего дня рождения. Хотел раньше бросить, но знал, как она готовится к его дню, и жалел бедную дурочку. Поэтому бросил её на следующий день со словами:
– Это были прекрасные несколько недель, но ты достойна лучшего.
Эту фразу он подслушал в каком-то фильме и теперь всегда бросал девушек именно так. Получалось, что он бросал их из некого благородства, поэтому не был виноват, а уж что они сами про это думали, Антону было всё равно. Нет, он не делал это специально: просто каждая новая девушка в итоге оказывалась похожа на предыдущую и совсем не ценила его – такого красивого, умного и просто замечательного.
В тот день Антон шёл по улице и думал о том, что жизнь его складывается как-то не так, как ему всегда мечталось. Например, он должен был бы уже ездить на крутой машине с кожаным салоном, а не стоять на остановке в ожидании маршрутки. А жить должен в просторной квартире с панорамными окнами, а не снимать комнату у женщины, которая каждое утро гремит кастрюлями так, будто отбивает ритм похоронного марша. В свои двадцать семь лет он жил с ощущением, что всё вокруг – это какой-то неправильный сон, который вот-вот должен закончиться. И тогда все рассмотрят его талант, харизму и острый ум.
– Ты у нас самый лучший мальчик, – всегда говорила бабушка. – Не связывайся ты с этими шалапундрами!
Бабушка Антона любила: покупала ему шоколадные батончики, когда пенсии едва хватало на гречку, делала за него черчение и биологию, писала сочинения и повторяла, как заклинание: «Только никому не верь, Антоша. Все вокруг хотят тебя обобрать».
С девушками у Антона было сложно. Он встречался с разными, и все они почему-то требовали денег. Ну, не то чтобы прямо требовали – но как-то так выходило. Одна хотела в кафе, другая – на концерт, третья – новое платье, потому что «мне не в чем пойти». Антон считал это несправедливым: он же не банкомат. Не для того он создан, чтобы оплачивать чужую жизнь. И вообще – разве любовь измеряется в рублях?
С Алиной он познакомился случайно – ходили с друзьями в кафешку, она там работала официанткой. И она была не такая, как другие. Не то чтобы лучше – просто не такая. Она не просила водить её в ресторан, не просила билеты на концерт или новое платье. Они провели вместе пару недель, и Антон почувствовал что-то. Не любовь, конечно, любовь – это для слабаков. Но Алина ему нравилась. Только вот у неё не было ни образования, ни связей, ни квартиры в центре. И влипать в такие отношения Антон не планировал.
После того разговора он удалил её номер, заблокировал в мессенджерах и сказал себе, что это было правильное решение. И вот прошло десять месяцев (или одиннадцать?), он шёл по улице, смотрел на припаркованные машины, которые кто-то мог себе позволить, а он нет, и в этот момент увидел Алину с коляской.
Коляска была синяя, с белыми колёсами. Антон стоял и смотрел издалека, потому что сначала нужно было разобраться, что к чему.
Коляска.
Алина.
Десять или одиннадцать месяцев.
Не могла же она сразу после него с кем-то так быстро сойтись?
Он почувствовал, как что-то поднимается в груди. Тёплое, торжественное, как будто внутри заиграл оркестр. Антон вдруг понял, что вот он – момент, который должен был с ним случиться. Теперь он не просто Антон – мальчик из спального района, который не может заработать. Он – отец, тот, кто может всё изменить.
Антон представил, как подойдёт и скажет: «Алина, это что, наш сын? Почему ты скрывала от меня это? Я готов нести ответственность, я же не такой, как все». Представлял, как она посмотрит на него – сначала с удивлением, потом с благодарностью. Как он возьмёт ребёнка на руки и поймёт, что вот оно, чего он всегда искал. Представил, как изменится его жизнь – как он найдёт настоящую работу, как Алина и ребёнок будут ждать его по вечерам, как бабушка скажет: «Я же говорила, Антоша, ты у меня самый умный». И тогда всё встанет на свои места.
Он отрепетировал речь, несколько раз повторив её шёпотом:
– Алина, прости меня. Я был дураком. Я не должен был так поступать. Я готов всё исправить. Я готов быть отцом.
Потом он глубоко вдохнул и перешёл дорогу.
Алина стояла у коляски и смотрела в телефон. Она не заметила его, пока он не подошёл совсем близко, и только тогда она подняла глаза.
– Алина, – начал он. – Прости меня. Я был дураком.
Она смотрела на него так, будто видела первый раз в жизни.
– Ты кто? – спросила Алина.
Антон моргнул.
– В смысле – кто? Это же я, Антон. Мы встречались с тобой десять месяцев назад. Пару недель.
– А, – она кивнула. – Точно. Прости, не узнала. Богатым будешь. Причёска у тебя другая, что ли?
Причёска у него была та же. И даже куртка та же. Оркестр в груди сбился с ритма и совсем замолчал. Антон растерянно смотрел на ребёнка в коляске. Алина поймала его взгляд и широко улыбнулась:
– Ах, вот оно что! Не бойся, это не твой ребёнок.
Потом она взялась за ручку коляски и пошла вниз по улице, мимо магазинов и припаркованных машин.
Антон остался стоять. Он стоял и смотрел, как она уходит. Как коляска катится по асфальту, как белые колёса крутятся, и Алина, коляска, ребёнок, который не его, – уходит куда-то, куда ему нет доступа.
Внутри было пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он слышал шум улицы – проезжали машины, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то шёл мимо, не глядя на него. Антон стоял посреди всего этого и понимал, что он – эпизод. Не главный герой и даже не второстепенный персонаж. Просто эпизод в чужой жизни.
Ноги несли его куда-то, а он не сопротивлялся – мимо магазинов, к остановке, на которой он полчаса ждал нужный автобус, а потом ещё сорок минут ехал, вжавшись в стекло, чтобы не вдыхать похмельные пары соседнего мужика. Вышел на конечной и дошёл до дома, в котором провёл всё своё детство.
Дверь открылась почти сразу – бабушка увидела его в окно, она всегда там сидела, словно ждала кого-то.
– Антоша, – испуганно спросила она. – Что случилось?
Он опустился на банкетку, обхватил голову руками и прошептал:
– Бабушка… Я никому не нужен.
Она обняла его и сказала:
– Ты мне нужен.
– Но этого же недостаточно, бабушка. Я не знаю, что мне делать.
Он ждал, что она скажет, что он уникальный и не нужно никому верить. Или, наоборот, подтвердит его догадку о том, что он вовсе не главный герой своей жизни. Но бабушка молчала и гладила его по голове, как делала все эти годы. И Антон вдруг понял, что правду ему не скажет никто, кроме его самого. Почему он съехал от бабушки на съёмную комнату? Себе он говорил, что просто неудобно ездить, но так ли это? Может, он хотел услышать что-то другое, помимо того, что все хотят его обобрать? Может…
– У соседки, тёти Маши, внучка попала под машину. Теперь лежит, прикованная к постели, – вдруг сказала бабушка. – Давай сходим к ним, я как раз пирог испекла.
Антон нахмурился – сейчас было совсем не то время, чтобы идти кого-то навещать. Но сил сопротивляться у него не было.
В квартире у тёти Маши ничего не изменилось за все эти годы – Антон часто у неё бывал, когда бабушка не могла взять больничный и сидеть с ним. Но теперь на диване в зале лежала девушка. Совсем юная – может, восемнадцать, может, двадцать. Одеяло накрывало её до груди, а поверх лежали тонкие руки, почти прозрачные на фоне вечернего света. Рядом стояла коляска – тяжёлая, громоздкая, совсем не похожая на те лёгкие кресла с электроприводом, которые показывают в фильмах.
Девушка смотрела в окно. За стеклом, на рябине, сидела ворона и чистила перья. Птица вдруг сорвалась, тяжело захлопала крыльями и полетела куда-то в сторону соседней пятиэтажки. Девушка улыбнулась – широко, светло, будто ей только что подарили что-то очень хорошее. Потом обернулась, увидела гостей и улыбнулась ещё шире.
– Ой, здравствуйте!
– Здравствуй, милая, – сказала бабушка. – А мы пирог тебе принесли. Знакомься, это мой внук, Антоша.
– А я Полина, – девушка продолжала улыбаться. – С чем пирог? С капустой?
– С яблоками, – ответила бабушка. – Ты же яблочный любишь.
Антон стоял у стены и смотрел, как тётя Маша режет пирог, как девушка берёт кусок, как крошится золотистая корочка, как она ест, прикрыв глаза от удовольствия. По радио что-то тихо играло, и вдруг зазвучала новая песня – Антон её раньше не слышал. Девушка замерла с недоеденным куском в руке и сказала:
– Ой, это же та самая, которую я вчера слышала! Я так хотела её ещё раз послушать, а она никак не ловилась.
Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Медленно, тяжело, как бетонная плита. Он вспомнил, как стоял на остановке и злился, что не может позволить себе машину. Вспомнил, как представлял, что станет отцом и как всё изменится. Вспомнил своё отрепетированное «я готов нести ответственность». И всё это казалось ему сейчас таким мелким и незначительным…
– Ей нужна коляска, – услышал он голос тёти Маши. – Такая, чтобы сама могла ездить. Но она стоит…
Тётя Маша замолчала и махнула рукой. А Антон подумал о том, что денег, которые он откладывал на машину, вполне должно хватить на коляску. И непонятно, что его заставило это сказать, слова сами слетели с губ:
– У меня есть деньги. Скажите, какая нужна коляска, я куплю.
Антон ждал, что она скажет: «Антоша, ты с ума сошёл? Тебя опять обирают! Ты же на машину копил! Ты что, не понимаешь, что тебя используют?». Он почти хотел, чтобы она так сказала, потому что тогда можно было бы обидеться, уйти, снова почувствовать себя непонятым и правым.
Но бабушка молчала. Она смотрела на него, и по щеке у неё текла одинокая слеза…
Через неделю он сам привёз Полине коляску – лёгкую, с электроприводом, с мягкими ремнями и красным ободом на колёсах. Девушка так радовалась, что если бы у Антона были ещё деньги, он бы купил ещё одну коляску, только бы увидеть снова эту её улыбку и сияющие глаза. Внутри снова играл оркестр, и он решил сегодня же начать искать новую работу. Не для того, чтобы доказать, что он лучший. А просто чтобы однажды можно было купить ещё одну коляску кому-нибудь или что-то другое, что принесёт такую же радость. Или не кому-нибудь, а ей – этой сильной девушке, которая, несмотря ни на что, умеет так радоваться жизни.
