— Ты только про комнату маме сразу не говори, — донёсся из кухни приглушённый голос Игоря. — Скажи просто, что в субботу приедет мастер замерить стены.
— Да поняла я. — Ольга звякнула ложкой о блюдце. — Тётя Люба всё равно ждёт её к Новому году. Я вчера с ней разговаривала, она даже занавески в маленькой комнате перевесила.
— А мама про занавески знает?
— Мама пока ни про что не знает. Она у меня человек спокойный, привыкнет.
Валентина стояла в прихожей и не снимала пальто. Пакет с яблоками оттягивал руку, ключ торчал в замке, а вошла она так тихо, будто попала не к себе домой, а в чужую квартиру. Хотела просто поставить покупки и позвать дочь пить чай. Вместо этого стояла и слушала, как за тонкой стенкой решают её судьбу.
— Стену между кухней и большой комнатой убираем, — продолжал Игорь. — Получится светлое пространство, как на картинках. Вторую комнату оставим под детскую. Если всё сложится, к лету нас уже будет трое.
— Не загадывай. — Ольга засмеялась, и по этому смеху Валентина поняла, что дочь по-настоящему счастлива. Легче от этого не стало. — Давай сначала мамин переезд оформим. До Нового года она успеет собраться. Вещей у неё немного.
Немного вещей. Сорок один год в одной квартире, а вещей немного.
Валентина поставила пакет на пол, повесила пальто на крючок и громко кашлянула. На кухне всё стихло. Потом скрипнул стул.
— Мам, ты уже пришла? — Ольга выглянула в коридор. Лицо у неё стало такое же, как в детстве, когда её ловили над банкой с вареньем. — А мы тебя не слышали.
— Я заметила, — ответила Валентина и прошла мимо неё на кухню. — Добрый вечер, Игорь.
Игорь поднялся, неловко одёрнул свитер. Человек он был высокий, спокойный, с аккуратной сединой на висках, и Валентине он нравился ровно до сегодняшнего вечера.
— Добрый вечер, Валентина Сергеевна. Мы тут чай решили…
— Я вижу, что чай. — Она села на своё место у окна, где сидела все эти годы. — Объясните мне, пожалуйста, про переезд. Кто куда едет и когда.
Ольга быстро взглянула на жениха.
— Мам, давай не сейчас. Ты с улицы, устала…
— Я шла от рынка пятнадцать минут. Не устала. Слушаю.
Ольга села напротив и сцепила пальцы. Так делал её отец, когда собирался сказать что-нибудь неприятное.
— Хорошо. Только не волнуйся, ладно? Мы хотели поговорить с тобой спокойно, в воскресенье, с тортом.
— С тортом, — повторила Валентина. — Это правильно. С тортом любой разговор проходит легче.
— Мам.
— Говори, Оля.
— Мы с Игорем расписываемся в январе. Квартиру, которую снимаем, хозяйка продаёт, договор заканчивается первого декабря. Игорь свою однокомнатную уже продал, деньги лежат, ждут, куда их вложить. И я подумала… мы подумали, что эта квартира всё равно когда-нибудь станет моей. Зачем ждать? Сделаем ремонт, а ты пока поживёшь у тёти Любы. У неё дом, огород, воздух. В Рязани тебе будет лучше, чем здесь, на пятом этаже без лифта.
— Ты хорошо подготовилась.
— Я правда думала о тебе!
— Охотно верю. — Валентина смотрела на клеёнку, на знакомое жёлтое пятно от давно пролитого чая. — А со мной ты думала поговорить до того, как позвонила Любе?
Игорь кашлянул.
— Валентина Сергеевна, никто вас не гонит…
— Игорь, вы мне только что сообщили, что занавески в Рязани уже перевешены.
Ольга опустила глаза.
— Я боялась, что ты откажешься. А так всё было бы решено, и тебе не пришлось бы переживать.
— Мне не пришлось бы переживать, — медленно повторила Валентина. Внутри у неё одновременно холодело и поднималась горячая волна. — Замуж выходишь ты, а переживать нельзя мне. Хорошо. Скажу один раз и понятно. Я никуда не поеду. Ни к Любе, ни к кому.
— Но нам некуда!
— Есть куда. Продлите договор, найдёте другую. Люди каждый день находят.
— Дело не в этом, — тихо сказал Игорь. — Мы уже внесли предоплату мастерам.
— За мою квартиру?
— За нашу, — вырвалось у Ольги, и она тут же прикусила губу.
Стало очень тихо. Из крана капала вода, и каждая капля отдавалась у Валентины в висках.
— Вот как, — сказала она, поднялась, подошла к плите и зачем-то переставила чайник. — За вашу. Спасибо, что честно. Яблоки в коридоре, помойте. Я пойду прилягу.
В спальне она не легла, а села на край кровати и долго смотрела на стену, где в рамке висела свадебная фотография. Анатолий улыбался на ней чуть виновато, будто заранее извинялся за все будущие неудобства.
Эту квартиру им дали от завода в восемьдесят пятом, когда Оли ещё и в помине не было. Они приехали с двумя чемоданами и раскладушкой, и Анатолий всю ночь клеил обои, потому что боялся, что утром придёт кто-нибудь важный и скажет, что адрес перепутали. Потом родилась Оля. Потом на дверном косяке в маленькой комнате появились карандашные отметки роста с датами и подписями. Валентина до сих пор помнила, как дочка вставала к косяку на цыпочках, красная от старания, и приходилось придерживать её за макушку, чтобы не жульничала.
Помнила она и другое. Как Оля в первом классе принесла рисунок, где мама стояла у окна, а за окном синела вода. Девочка тогда сказала, что нарисовала море, потому что мама любит смотреть на воду. Валентина удивилась. Она сама о себе такого не знала.
Вот уже одиннадцать лет, как не стало Анатолия, и за эти годы Валентина научилась жить так, чтобы никого не обременять. Не звонила по ночам. Не жаловалась на давление. Не просила донести сумки, хотя пятый этаж давался всё труднее. Оля звонила по воскресеньям, приезжала по праздникам, привозила торт и уезжала, а Валентина радовалась, что дочь выросла самостоятельной и ничем не связанной.
Теперь, сидя в темноте, она вдруг поняла простую и неприятную вещь. Дочь выросла такой отчасти потому, что мать слишком старательно изображала человека, которому ничего не нужно. Изображала так убедительно, что Оля поверила. И решила, что человеку, которому ничего не нужно, не нужны и собственные стены.
Из кухни доносились голоса. Ольга что-то горячо объясняла, Игорь отвечал коротко и мягко. Потом щёлкнул замок входной двери. Валентина не вышла проводить, и ей стало неловко перед самой собой. Так бывает, когда обижаешься на человека и одновременно хочешь, чтобы он обернулся.
Она встала, подошла к комоду и выдвинула нижний ящик. Под стопкой накрахмаленных скатертей лежала плотная синяя папка, перевязанная лентой. Валентина провела по ней ладонью, но доставать не стала. Постояла, вернула ящик на место и сказала вслух, негромко, чтобы слышали только стены.
— Не сейчас. Сначала пусть поймут, что я не мебель.
Потом легла, но сон не шёл. Она слушала, как в трубах гудит вода, как за окном хлопают двери машин, и считала, сколько дней осталось до двадцатого числа. Получилось пятнадцать.
Утром Ольга позвонила в половине девятого.
— Мам, прости за вчерашнее. Я неправильно начала.
— А как надо было начинать?
— Наверное, с вопроса.
— Вот видишь. Сама знаешь.
— Я не хочу ссориться. Игорь тоже переживает. Давай он к тебе зайдёт, поговорит, а я не буду мешать?
— По-мужски, значит.
— Спокойно, мам. Без слёз. — Ольга вздохнула в трубку. — Он хороший, ты просто его мало знаешь.
Игорь пришёл вечером с коробкой пастилы и банкой мёда, и Валентина, сама того не желая, отметила, что мёд он выбрал правильный, гречишный, именно тот, который она любила. Они вышли на лоджию, где стояли пустые банки, лыжи Анатолия и ящик из-под рассады, давно ставший складом.
— Валентина Сергеевна, давайте честно. — Игорь смотрел не на неё, а во двор, где мальчишки гоняли мяч. — Я не хочу вас выгонять. Моей матери не стало, когда мне было двадцать шесть, и потом я долго жалел, что редко у неё сидел. Так что мне как раз хочется, чтобы вы были рядом с нами.
— Рядом это в Рязани?
— Рядом это там, где за вами присмотрят. Оля места себе не находит. Каждую неделю повторяет, что вы одна, что лестница, что давление. Для неё тётя Люба вроде страховки.
— А вам эта страховка зачем?
Он усмехнулся и повернулся к ней лицом.
— Честно? Нам нужна эта квартира. Мне тридцать восемь, я хочу детей и хочу жить в своём доме, а не у хозяйки, которая заходит без звонка. Скрывать не буду. Но я не хочу получить её ценой того, что вы начнёте нас недолюбливать.
— Спасибо, что без торта, — сказала Валентина. — Я вас не недолюбливаю. Я просто хочу, чтобы со мной разговаривали раньше, чем делят мои комнаты.
— Это справедливо.
— Тогда вот вам условия. Мне нужно время.
— Сколько?
Она помолчала. До двадцатого оставалось четырнадцать дней, но говорить об этом она не собиралась.
— Две недели. Без мастеров, без замеров, без звонков Любе.
— Договорились. — Он протянул руку, она пожала, и обоим стало немного неловко, как будто заключили сделку на рынке. — Только Оле я скажу про срок. Иначе она не выдержит.
Когда он ушёл, Валентина убрала со стола пастилу, вымыла чашки и вдруг заметила, что напевает. Тихо, без слов, какую-то старую мелодию. Она оборвала себя на полуслове и удивилась, как давно не слышала собственного голоса на этой кухне.
Люба позвонила в субботу рано, когда Валентина ещё не допила кофе.
— Валюша, ты что творишь? Оля мне звонила, всхлипывает.
— Это я творю? Меня, Люба, поставили в известность последней.
— Так она же хотела как лучше. Я думала, ты согласна. Я шторы перевесила, пирог с капустой собиралась печь.
— Ты хорошая. Но я к тебе не поеду.
— А куда ты поедешь?
Валентина помолчала.
— Люба, я пока никуда не еду.
— «Пока». Слышу я это твоё «пока». Ты и в детстве так говорила, а потом сидела в шкафу три часа и никого к себе не пускала.
— Было такое.
— Вот и сейчас сидишь в шкафу. Выходи, Валя. Дочь у тебя одна.
— Я знаю, что одна, — тихо сказала Валентина и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Сестра была на четыре года старше, громкая, смешная, и в её голосе слышалось такое родное, что хотелось всё бросить и согласиться. Но она не согласилась.
В тот же день, ближе к полудню, в дверь позвонили так, как звонит только Ольга, коротко и два раза подряд. Валентина вытерла руки о фартук и открыла. На пороге стояла дочь, а рядом с ней молодой парень в синей куртке с рулеткой на поясе.
— Мам, это Паша. Он только замерит и уйдёт. Пять минут.
— Игорь рассказал вам, о чём мы договорились?
— Рассказал. Две недели. — Ольга шагнула в прихожую. — Только знаешь, что я подумала? Две недели ничего не изменят. Ты будешь так же сидеть и молчать, а мой договор заканчивается.
— Он заканчивается через три недели. Запас есть.
— Мам, пусти человека, ему работать надо.
— Работать он пойдёт в другое место. — Валентина повернулась к парню. — Паша, вы не обижайтесь. Вы просто пришли не вовремя.
Паша, видимо, человек опытный в семейных делах, пробормотал «я на лестнице подожду» и растворился. Но на площадке как раз показалась соседка Зинаида Петровна с мусорным ведром, которое ей явно было совсем не нужно.
— Валечка, здравствуй! — сказала она громко. — Ремонт затеваете?
— Затеваем, Зина. Но не сегодня.
— А я говорила! — зашептала Зинаида Петровна, обращаясь уже к Ольге. — Ещё в прошлом году говорила, как тебе повезло, квартира готовая.
— Зина, — тихо сказала Валентина, — вы ведро несли?
— Ну да.
— Вот и несите.
Дверь закрылась. Ольга стояла посреди прихожей, и щёки у неё пошли красными пятнами.
— Здорово ты меня при людях.
— Это ты меня при людях. Зина знает, что я переезжаю. От кого?
— Не знаю. Может, Паша кому сказал…
— Оля.
— Ну сказала я. Сказала, что мы думаем о ремонте. Что в этом такого?
— Такого, что про мою жизнь ты говоришь с соседями, а со мной нет.
Ольга бросила куртку на тумбочку и ушла на кухню. Села там так уверенно, словно это уже была её кухня, и Валентина заметила, что в этой уверенности нет наглости, одна усталость. Она вошла следом и осталась стоять у плиты.
— Мам, ты думаешь, мне легко? — Ольга говорила, не поднимая глаз. — Мне тридцать четыре, а я живу как на вокзале. Чужие обои, чужие хозяйки, чужие занавески. Я хочу свой дом. Игорь хороший, он мне нужен, и время уходит. Я не могу ждать, пока тебе станет удобно.
— Удобно мне давно не было, Оля. Я привыкла. — Валентина смотрела на неё не отрываясь. — Но вот к чему я не привыкну. Что мою кухню называют «нашей», пока я ещё режу в ней хлеб.
— Это просто слова.
— Из слов всё и начинается.
— Мам, ты думаешь, что только тебе тяжело? Я не могу ждать, когда…
Она осеклась и побледнела.
— Договаривай.
— Когда тебя не станет. Я не это хотела сказать.
— А что хотела?
— Что ты сидишь на этой квартире, как на сундуке, и никому не даёшь заглянуть. Ты за всю жизнь ни разу не сказала мне, чего хочешь. Ни разу! Я бы с радостью помогла, но ты вечно «ничего не надо, всё хорошо, не беспокойся».
— Потому что тебе было некогда беспокоиться.
— Это нечестно.
— А отправлять меня к Любе за занавесками честно? Хочешь, помогу деньгами на съём? У меня есть немного.
— Нам не деньги нужны! Мне нужно, чтобы ты хоть раз сказала «живите здесь, дети». Просто так, от души.
— А ты хоть раз спросила, могу ли я?
— Я возила тебя по врачам!
— Дважды за три года. И оба раза смотрела на часы.
Ольга вскочила, опрокинув табурет.
— Знаешь что? Живи одна в своих стенах. Только потом не звони мне ночью, что тебе плохо.
— Я тебе ночью ни разу не звонила.
— Вот именно! — выкрикнула Ольга, и голос у неё сорвался. — Вот именно, мама! Ни разу!
Хлопнула дверь, и от этого звука в серванте тихо зазвенели чашки. Валентина подняла табурет, поставила на место и села. Руки у неё дрожали. Только сейчас до неё дошло, что последнюю фразу дочь выкрикнула вовсе не как упрёк, а как жалобу.
Просидев на кухне минут десять, она оделась и вышла во двор. Ей нужен был воздух и чужие голоса, любые, лишь бы не свои. Она села на лавочку у третьего подъезда и стала смотреть на ржавые качели.
Рядом присела Зинаида Петровна. Без ведра. Она долго возилась с платком, потом вздохнула.
— Ты на меня не сердись, Валя. Я не со зла.
— Знаю, Зина.
— Просто одной скучно. Новостей хочется, а у меня их никаких. Ну я и… — Она махнула рукой. — Нехорошо вышло.
— Нехорошо, — согласилась Валентина. — Но ты и права. Дочь у меня одна, и квартира, как ни крути, достанется ей. Я просто не хочу отдавать её по расписанию.
— По расписанию, — повторила Зинаида Петровна и вдруг засмеялась. — Это ты хорошо сказала. Мой Витька тоже всё по расписанию. Звонит по четвергам, будто к врачу записан.
— Вот видишь.
— Вижу. Только знаешь, Валя, ты не затягивай. Я своего сына тоже всё берегла от разговоров. Берегла, берегла, а потом оказалось, что говорить нам не о чем.
Сказала она это просто, без жалобы, и Валентине стало холодно от того, как легко эта фраза легла на её собственные мысли. Они посидели ещё немного молча, пока из подъезда не потянуло борщом, и Зинаида Петровна, охнув, побежала к плите.
Вечером в дверь позвонили снова, на этот раз тихо, одним звонком. Валентина открыла и увидела Игоря. Без рулетки, без мёда, с руками в карманах.
— Можно на минуту? Оля в машине, но я сказал, что не уйду, пока не извинюсь за обоих.
— Заходите. Чаю налью.
Он остался в прихожей, переминаясь на коврике.
— Валентина Сергеевна, Пашу зря привели. Я не знал.
— Верю. Вы же слово дали.
— Я его держу. Но Оля очень боится потерять время. Ей кажется, что если сейчас не сложится, то уже никогда.
— А вам что кажется?
— Мне кажется, что люди иногда решают за других то, что другие давно решили за себя. — Он поднял глаза. — Простите, я, наверное, лезу не в своё…
— Нет, продолжайте. Мне интересно, как вы это поняли.
— У вас на лоджии стоят новые резиновые сапоги, я заметил в пятницу. Ещё в коробке. Люди не покупают сапоги для огорода в ноябре, если не собираются ехать туда, где грязь.
Валентина невольно рассмеялась.
— Вы наблюдательный.
— Я бухгалтер. Мы к мелочам привычны. — Он помолчал. — Спрашивать, куда вы едете, не буду. Только скажу Оле, чтобы она вас не торопила. Если, конечно, вы разрешите.
— Скажите. А ещё скажите ей, что я на неё не сержусь.
— Лучше скажите сами.
— Когда она придёт без рулетки, — ответила Валентина, и оба неловко улыбнулись.
В съёмной квартире пахло чужим стиральным порошком. Ольга сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела, как во дворе зажигаются окна. Игорь мыл посуду.
— Зря ты притащила Пашу, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы же договорились подождать.
— Я не могу ждать две недели. Ты сам знаешь, что в декабре нам идти на улицу.
— На улицу мы не пойдём. Брат пустит на месяц.
— У твоего брата трое детей и собака.
— Зато без скандалов.
— Это я устраиваю скандалы? — Она спрыгнула с подоконника. — Я стараюсь для нас!
— Оль. — Игорь выключил воду, вытер руки и повернулся. — Я слушал твою маму и понял одну вещь. Она упрямится не ради упрямства. Она на что-то решилась. Не знаю, на что, но глаза у неё были как у человека, который ждёт звонка.
— Ерунда. Ей шестьдесят два, куда ей решаться.
— Ей шестьдесят два, и она за столько лет ни разу не сказала тебе, чего хочет. Ты же сама рассказывала.
— Рассказывала. — Ольга села на табурет и потёрла лицо. — Знаешь, что обидно? Я всю неделю вспоминаю, как она раньше пела на кухне, когда был папа. Потом перестала. Я даже не заметила когда.
— Вот.
— Что вот?
— Может, пора спросить её не про переезд, а про всё остальное.
— Она не скажет.
— Она не скажет, если ты придёшь с рулеткой.
Ольга невесело усмехнулась.
— Ты на чьей стороне?
— А если она права? — спросил он вместо ответа. — Если мы с тобой и правда делили её комнаты, пока она в них жила?
Ольга промолчала. Это было хуже любого ответа.
— На стороне пельменей, — вздохнул Игорь. — Сварить?
Она кивнула, но ночью долго не спала. Фраза «вещей у неё немного» вертелась в голове, как заевшая пластинка, и с каждым разом звучала всё хуже. Ольга вдруг ясно услышала собственный голос, лёгкий и деловитый, каким она говорила это на маминой кухне. Так говорят о посылке, которую нужно отправить, а не о человеке.
В воскресенье Валентина достала с антресоли два чемодана, те самые, с которыми они с Анатолием когда-то въезжали. Дерматин потрескался на углах, замки заедали, но внутри всё ещё пахло прежним временем, нафталином и чуть-чуть мужским одеколоном. Она раскрыла их посреди большой комнаты и села рядом на пол.
Складывала по-своему. В один чемодан пошли шерстяные носки, резиновые сапоги, садовые ножницы, которые она купила в мае и берегла завёрнутыми в газету, и тетрадь с рецептами в клеёнчатой обложке. В другой она положила чайник с петухом на боку, фотографию мужа в рамке и стопку любимых книг. На большее рука не поднималась. Всё остальное, говорила она себе, пусть остаётся Оле. Пусть делает с этим что хочет.
Потом она подошла к дверному косяку в маленькой комнате и провела пальцем по карандашным чёрточкам. Последняя, на уровне плеча, была подписана ровным подростковым почерком. «Оля, 17 лет, 168 см. Больше не расту». Ремонт сотрёт эти чёрточки первым делом, понимала Валентина, и обидно ей было вовсе не за стену, которую собирались сносить, а за этот косяк.
Она взяла фотографию Анатолия, села на диван и сказала вполголоса.
— Ну что, Толя, скажи хоть слово. Ты бы её понял, она в тебя. Тоже сначала делает, потом спрашивает. А я в свою маму, молчу, молчу, потом разом. Так Люба говорит. — Она усмехнулась. — Не знаю, что я делаю. Знаю только, что если останусь, то уже никогда не решусь.
Фотография молчала, но как будто улыбалась чуть виновато, как всегда.
Телефон зазвонил, когда она сидела на корточках у чемодана.
— Нина, это я. Нет, не разбудила. Ничего не случилось. Просто разговор вышел тяжёлый. Нет, не передумала. Скажи, у вас снег лежит?
— Лёг вчера, — отозвался в трубке спокойный голос, хрипловатый от многолетней любви к крепкому чаю. — Река пока не встала, по утрам над ней пар. Я твою печку протопила, чтобы стены не отсырели. Окна, как просила, покрасила в голубой. Ты точно приедешь в пятницу?
— Точно.
— А дочь знает?
— Нет.
— Валя…
— Я знаю, Нина. Я скажу сама. Только не придумаю, как сказать, чтобы она не услышала слово «бросила».
— Так ведь это и есть оно самое.
— Не говори.
— Ладно. Встречу на автобусной станции. Только не тяни.
В воскресенье вечером Ольга набрала тётю Любу. Хотела извиниться за суматоху с занавесками, но разговор повернул не туда.
— Тёть Люб, ты не обижайся, что я тебя втянула.
— Да я не обижаюсь, пирог я уже забыла. — Тётя говорила бодро, но в голосе слышалась забота. — Ты лучше скажи, ты с матерью-то говорила по-человечески?
— Пыталась.
— Пыталась она. Ты, Олька, вся в отца, сначала сделаешь, потом спросишь. А Валька вся в нашу мать. Молчит, молчит, а потом разом.
— Что разом?
— Не знаю. Что-нибудь большое. — Люба помолчала. — Знаешь, что она в детстве любила? Кораблики из газет делать. Нарежет полосок, склеит клейстером и в таз. Говорила, вырасту, у меня будет дом на реке. Мы смеялись над ней. Потом выросла, вышла за Толю и про реку забыла. Или не забыла, только не говорила.
— Я не знала.
— А откуда тебе? Она и мне давно не рассказывала. — Тётя вздохнула. — Ты поговори с ней. Не про квартиру. Про неё.
— А если она не захочет?
— Захочет. Только сначала проверит, не хочешь ли ты что-нибудь от неё получить.
Ольга положила телефон и долго смотрела на тёмный экран.
В понедельник утром Валентина сидела в коридоре поликлиники и разглядывала плакат про пользу ходьбы. Кардиолог, молодая женщина с усталым лицом и тёплыми руками, долго слушала её сердце, потом сняла фонендоскоп.
— Давление скачет, Валентина Сергеевна. Вы нервничали?
— Было немного.
— Дома что-то случилось?
— Дочь замуж собирается. Хлопоты.
— Хорошие хлопоты. — Врач улыбнулась. — А вы сами как? Спите? Гуляете?
— Собираюсь, — ответила Валентина. — Я как раз хотела спросить. Если человек будет жить у реки, в небольшом городе, где воздух и тишина, это ему повредит?
— Скорее поможет. При условии, что рядом будет врач и телефон. И что человек не станет таскать вёдра с водой.
— Вёдра не буду, — пообещала Валентина.
— Вот и хорошо. — Врач посмотрела на неё внимательнее. — Вы ведь не просто так спрашиваете.
— Не просто.
— Тогда запишу вам направление на обследование, чтобы у вас на руках были все результаты. Пригодятся в любом месте.
Выходя из кабинета, Валентина впервые за много дней почувствовала лёгкость. Чужой человек не стал ахать и спрашивать «а как же дочь». Просто принял её желание как обычное дело. Она постояла на крыльце, вдохнула холодный воздух и решила, что сегодня же сама позвонит Оле и начнёт разговор, чем бы он ни кончился.
Ольга в это время стояла у маминой двери с пирогом в одной руке и ключами в другой. Она шла мириться. Позвонила дважды, подождала, потом открыла своим ключом, как делала с шестнадцати лет.
В квартире было тихо. На столе лежала записка, что мама ушла в поликлинику за направлением и вернётся к обеду. Ольга поставила пирог на стол и прошла в большую комнату. И остановилась.
Посреди комнаты стояли два раскрытых чемодана, наполовину собранные. Сердце у неё подпрыгнуло от радости. Значит, согласилась. Значит, всё-таки поедет к тёте Любе, просто гордость не позволяла сказать вслух. Ольга даже улыбнулась и шагнула ближе, но улыбка быстро сошла. В чемоданах лежали шерстяные носки, резиновые сапоги и садовые ножницы в газетной обёртке. Рядом чайник с петухом, тетрадь с рецептами, фотография отца.
Садовые ножницы, подумала Ольга. Ну да, огород у тёти Любы. Она хотела себя убедить и почти убедила, но что-то цеплялось, как заноза. Ножницы были новые, с ценником на ручке, и в газете торчал чек, датированный маем. Мама собирала вещи не со вчерашнего дня.
Вот тогда Ольга и сделала то, чего делать не следовало. Она убеждала себя, что ищет технический паспорт на квартиру, который просил Игорь для проекта, и что имеет право, ведь она единственная дочь. Но правда была в другом. Ей хотелось знать, что мама прячет.
Она выдвинула нижний ящик комода, где мать всю жизнь держала самое важное. Под скатертями лежала синяя папка, перевязанная лентой. Ольга развязала ленту.
Сверху лежал договор купли-продажи. Она прочитала первую строчку, потом вторую, потом вернулась к первой. Продавец, женщина по фамилии Лебедева. Покупатель Миронова Валентина Сергеевна. Предмет договора, жилой дом с земельным участком в городе Плёс Ивановской области. Дата, двенадцатое сентября прошлого года.
Прошлого, повторила про себя Ольга. В прошлом сентябре они с Игорем только познакомились. Она тогда приезжала к маме с сияющим лицом и полчаса рассказывала про нового знакомого, а мама слушала, кивала, подливала чай. И уже владела домом на Волге.
Под договором лежали выписка из реестра с маминым именем, квитанции и копия договора с печником. Потом фотографии. На первой был деревянный дом с низкой верандой, выкрашенной в светло-голубой цвет, и яблоней у калитки. На второй из окна виднелся край реки, серой и широкой. На третьей мама, Ольга едва узнала её, стояла у калитки в чужом пальто и смеялась так, как не смеялась ни разу за последние десять лет. Рядом полная женщина в вязаной шапке обнимала её за плечи.
Ольга села прямо на пол, потому что ноги перестали держать.
В папке нашлась и открытка с видом на реку. Почерк на обороте был круглый, незнакомый. «Валя, приезжай, посмотришь на тишину. Здесь люди разговаривают медленно, и никто никуда не бежит. Нина». Штемпель стоял четырёхлетней давности.
Дальше шёл железнодорожный билет. Тула, Иваново, двадцатое ноября, одиннадцать сорок. В один конец. К нему была приколота бумажка с расписанием автобуса до Плёса. А ниже, на листке в клетку, стоял мамин почерк, крупный и разборчивый, каким она всегда писала списки.
«Взять. Чайник с петухом. Тетрадь с рецептами. Папину фотографию. Сапоги. Ножницы. Остальное оставить Оле, пусть делает как хочет».
Ниже была другая строчка, написанная другой ручкой.
«Сказать Оле. Когда? После Нового года. Нет, после свадьбы. Нет, когда у неё всё наладится. Нет, когда спросит».
Слова «когда спросит» были подчёркнуты дважды.
Ольга читала, и буквы расплывались. Она вдруг вспомнила, как мама в мае позвонила вечером и начала какой-то разговор. «Оленька, мне нужно тебе кое-что рассказать». А она ответила «мам, давай в выходные, у нас просмотр квартиры». В августе повторилось то же самое. Выходные шли одни за другими, и мама ни разу не позвонила второй раз.
Из папки выскользнули ещё два листа. Первый был банковской выпиской. Продажа дачи в Алексине, о которой Ольга почти забыла, и ежемесячные пополнения по пять тысяч, как копилка. Второй лист оказался черновиком, написанным от руки аккуратно и ровно. Проект договора дарения квартиры. Даритель Миронова Валентина Сергеевна, одаряемая Миронова Ольга Анатольевна. Внизу карандашом было приписано.
«Подписать у нотариуса до отъезда. Ключи оставить на кухне, под цветком».
Последним в папке лежал белый конверт без марки. На нём тоже стояло «Оле. Прочитать после моего отъезда».
Ольга долго держала его в ладонях, ощущая плотную бумагу и что-то тонкое внутри, сложенное вчетверо. Вскрыть было бы легко. Хотелось и не хотелось одновременно. Она положила конверт на колени, потом на ковёр рядом с собой, и тут зазвонил телефон. Игорь.
— Ты где? — спросил он. — Я у подъезда. Подумал, что зайдём к твоей маме вместе.
— Подожди, — сказала она чужим голосом. — Посиди в машине. Я скоро.
Она отключилась и снова посмотрела на фотографию, где мама смеялась у калитки. Ольга пыталась найти в себе обиду, ту самую, привычную, и находила, но обида выглядела совсем маленькой рядом с другим чувством. Ей было стыдно. «Вещей у неё немного». Она сама это сказала, лёгким деловым голосом, каким говорят о посылке. А вещи в этой квартире были мамиными годами, и мамины годы, оказывается, давно собирались на вокзал.
Мама подготовила всё, даже ключи под цветком. Не хватало одного, чтобы кто-нибудь пришёл и спросил.
Тут в замке повернулся ключ.
Валентина вошла, и первое, что она увидела, была раскрытая папка, бумаги на ковре и Ольга, сидящая рядом с ними, как девочка, застигнутая над разбитой вазой. Дверь за ней сама тихо закрылась. Какое-то время обе молчали.
— Ты рано, — сказала Ольга.
— Очередь была маленькая. — Валентина повесила сумку, сняла пальто. Движения у неё были медленные, как у человека, который изо всех сил удерживает голос ровным. — Ты нашла то, что искала?
— Я искала технический паспорт.
— Он в серванте, в зелёной папке. А это лежало в комоде.
— Мам.
— Я слушаю.
— Ты мне ничего не сказала.
— Нет.
— Дом, билет, всё это. Больше года. Ты копила, ездила, красила окна. Ты хоть раз могла сказать?
— Могла. — Валентина села на диван напротив. — Я пробовала в мае. Ты ответила, что тебе пора на просмотр квартиры. Я пробовала в августе. Ты сказала, давай в выходные. Выходные у тебя кончались быстрее, чем я успевала начать.
Ольга закрыла лицо руками.
— Я не знала, что это про такое.
— Конечно, не знала. Ты не спрашивала. — Это было сказано без злости, почти мягко, и Ольге от этого стало только тяжелее. — Я тебя не виню. Я просто устала быть женщиной, которой ничего не нужно.
— Но ты могла сказать «мне нужно»!
— Могла. И услышала бы «мама, не выдумывай, зачем тебе Волга, там зимой холодно, ты не справишься». Я себя знаю, Оля. Если бы я попросила разрешения, я бы осталась.
Ольга подняла голову. Глаза у неё покраснели.
— А договор дарения? Что он значит?
— Что я собиралась отдать тебе квартиру. Сама. Перед отъездом. — Валентина посмотрела на листок, лежавший на ковре. — Хотела, чтобы это был мой подарок, а не твоё право.
— Какая разница?
— Огромная. Подарок дают, а право отбирают. И чувствуют это по-разному, и тот, кто даёт, и тот, кто берёт.
— Тогда зачем в четверг ты…
— Зачем сказала «не поеду»? — Валентина невесело усмехнулась. — Потому что пришла с яблоками и услышала, как мне перевешивают шторы у Любы. И поняла, что пока я два года готовилась отдать, вы уже решили забрать. Я хотела успеть первой, Оля. Не получилось.
— Я бы тоже взбесилась, — выдохнула Ольга. — Но и ты пойми. Я думала, что ты одна, что тебе плохо, что тебе нужен кто-то рядом. А тебе нужен был дом у воды.
— Мне нужна была моя жизнь, Оля. Просто моя.
— А я? Я в этой жизни где?
— Везде. Ты потому и не рассказывала, что тут ты.
Ольга долго молчала, потом спросила совсем тихо.
— Он какой, Плёс?
— Маленький. Весь на холмах, и река под ними широкая. Нина привезла меня туда четыре года тому, в сентябре. Я сидела на берегу и не заметила, что вечер, пока не замёрзла. Там тихо так, будто город придержал дыхание. Я вернулась домой и неделю ходила как после наркоза.
— И ты захотела там жить.
— Я захотела не бояться. Хотеть чего-то в шестьдесят два года, оказывается, можно.
За окном загудела машина, потом ещё раз, нетерпеливо.
— Он сидит с утра, — сказала Ольга. — Ему надо знать, что говорить мастерам. Предоплата, сроки.
— Скажи, пусть пока ничего не говорит.
— А с договором аренды что делать?
— То же, что делают все. Договариваться.
Ольга подняла с ковра конверт и протянула матери.
— А это?
Валентина взяла его, повертела и положила на колени, не открывая.
— Это я писала в другом настроении. Месяц тому. Не уверена, что там всё ещё правда.
— Можно я прочитаю?
— Пока нет.
— Мам, ну…
— Пока нет, Оля.
В комнате стало слышно, как на кухне тикают часы с кукушкой, те самые, что отец повесил в восемьдесят шестом. Ольга смотрела на мать, на её руки, лежащие на конверте, на новую седую прядь у виска, которую раньше не замечала, и вдруг спросила совсем тихо.
— Ты правда хочешь уехать?
— Хочу.
— Насовсем?
— Не знаю. Хочу попробовать. Если не получится, вернусь.
— Куда вернёшься, если мы тут сделаем ремонт…
Она не договорила, потому что услышала себя. Валентина не ответила, только смотрела.
— В пятницу, — сказала наконец Валентина, — поезд в одиннадцать сорок. Нотариус принимает в среду до обеда. Я записана на десять.
— Так ты подпишешь или нет? — спросила Ольга.
— А ты приедешь на вокзал или нет? — спросила Валентина.
Ольга открыла рот, но ответа не нашлось. В кармане загудел телефон, и на экране высветилось «Игорь».
— Ответь, — сказала Валентина. — Он ждёт.
— И что я ему скажу?
— То же, что и мне. Что ты пока не знаешь.
