— Галина Петровна, я хотела сказать вам лично, а не по телефону, — Светлана поставила чашку на блюдце так осторожно, словно та могла разбиться от одного неловкого слова. — На свадьбе вас не будет.
Галина не сразу поняла. Она тянулась за сахарницей, и рука так и замерла над столом.
— Как это не будет?
— Вот так. Мы с Андреем всё обсудили. Список гостей закрыт, и вас в нём нет.
— Светочка, это же свадьба моей внучки.
— Я знаю, чья это свадьба. Я её мать.
Голос у Светланы был мягкий, почти ласковый, и от этого становилось только тяжелее. Она всегда так говорила, даже когда всё уже решила. Галина сидела на собственной кухне, в двухкомнатной квартире на окраине, где каждая чашка стояла на своём месте уже лет пятнадцать, и вдруг почувствовала себя гостьей, которую вежливо просят на выход.
— Скажи мне, в чём я провинилась. Я не откажусь, я пойму. Только скажи.
Светлана вздохнула. Так вздыхают, когда собираются сообщить неприятное и хотят, чтобы собеседник сам оценил, как нелегко им это даётся.
— Вы ни в чём не виноваты. Просто между родственниками давно напряжение, и многие считают, что причина в вас. Вы всё время во всё вмешиваетесь. Даша нервничает, а я не хочу, чтобы в такой день случился очередной конфликт.
— Во что я вмешиваюсь? — голос Галины дрогнул. — Я двадцать лет слова поперёк не сказала.
— Вот видите, сейчас вы тоже обижаетесь.
— Я не обижаюсь. Я спрашиваю.
— Галина Петровна, давайте без сцен. Вы человек опытный, пенсионерка, должны понимать, что молодым нужен спокойный праздник. Тётя Рита прямо сказала, что при вас не придёт. Двоюродная сестра Андрея тоже. Вы ссорите людей, даже не замечая этого.
— Рита не придёт, если буду я? Мы с ней в прошлом месяце час по телефону проговорили.
— Вот именно. После этих разговоров она три дня сама не своя.
Галина посмотрела на свои руки. Бухгалтерские руки, привыкшие к ровным столбикам цифр, где всё сходится до копейки. Здесь не сходилось ничего.
— А Даша знает? — спросила она.
— Даша знает, что так будет лучше для всех.
— Она сама это сказала?
— Она сказала, что не хочет скандалов. А это одно и то же.
Светлана допила чай, встала, поправила на плече дорогую сумку и улыбнулась той улыбкой, от которой у Галины всегда холодели пальцы.
— Вы не расстраивайтесь. Мы потом покажем вам фотографии. Они будут очень красивые. Андрей, кстати, просил передать, что любит вас.
Когда дверь закрылась, Галина ещё долго сидела не двигаясь. На плите тихо остывал чайник. Сахарница так и осталась нетронутой.
Всё началось в то лето, когда Даше было три года, а Галине Петровне сорок пять. Андрей со Светланой получили ключи от квартиры в новом доме, и радости было столько, что хватило бы на весь подъезд. Только в квартире не было ни полов, ни дверей, ни нормальных розеток. Голые серые стены, запах бетона и эхо, которое отвечало на каждое слово.
— Мам, мы с ипотекой еле дышим, — признался Андрей, стоя посреди пустой комнаты. — На ремонт нечего и думать. Будем жить как есть, потихоньку.
Галина переглянулась с мужем. Николай тогда ещё был рядом, работал мастером на заводе, и они давно копили на дачный домик. Хватило одного взгляда.
— Домик подождёт, — сказал Николай. — Он никуда не денется. А у внучки должна быть своя комната.
Бригада из «РемСтройМастера» работала два месяца. Галина после смены в бухгалтерии ехала на стройку, проверяла сметы и спорила с прорабом о каждой лишней трубе. Светлане тогда было двадцать пять, худенькая, с огромными глазами, она обнимала свекровь и приговаривала: «Мама, что бы мы без вас делали». Мамой она её называла. Это слово Галина помнила особенно ясно, потому что потом оно незаметно исчезло, и осталось «Галина Петровна».
Потом пришла очередь техники. Стиральную машину Галина выбирала в магазине «БытТехПлюс» целый час, расспрашивая продавца про барабан и режимы, словно покупала её для себя. Холодильник оплатила в рассрочку, три месяца отдавая часть зарплаты. Плиту привёз Николай на машине соседа, ругаясь и смеясь одновременно.
А ещё была Даша. Светлана строила карьеру в строительной фирме, Андрей пропадал на работе, и в шесть вечера у дверей детского сада стояла Галина Петровна с пакетом печенья и шарфом, который всегда держала про запас. Даша бежала к ней, раскинув руки, и кричала на весь двор: «Баба Галя пришла!»
Она кормила внучку гречневой кашей с маслом, учила считать на пуговицах, плела косички так туго, что у Даши сразу поднимались брови. В первом классе сама пришила банты к школьной форме. Когда Даша заболела ветрянкой, Галина три ночи просидела на стуле у кровати и мазала зелёнкой каждую точку, приговаривая: «Потерпи, моя хорошая, скоро всё пройдёт».
Светлана благодарила. Всегда благодарила, вежливо и тепло. Но однажды, когда Даше было пять, девочка сказала за ужином:
— А баба Галя говорит, что суп надо с укропом.
— Баба Галя добрая, — ответила Светлана ровным голосом, — но у неё взгляды из другого времени. У нас свои правила.
Галина слышала это из кухни и промолчала. Она вообще привыкла молчать. Ей казалось, что если не отвечать на мелкие уколы, они сами рассыплются, как сухая штукатурка. Они не рассыпались. Они копились.
Даша росла между двумя женщинами, как между двумя берегами одной реки. Одна кормила её пирогами и выслушивала школьные обиды, другая возила на кружки, покупала хорошие вещи и учила держать спину. Каждая считала, что любит сильнее. Девочка рано поняла, что нельзя хвалить одну при другой. Если сказать маме, что у бабушки вкусные оладьи, мама поджимала губы. Если сказать бабушке, что мама красиво одевается, бабушка кивала слишком быстро.
Однажды в субботу, когда они лепили пельмени у Галины на кухне, шестнадцатилетняя Даша вдруг спросила:
— Бабушка, а почему вы с мамой никогда не ругаетесь, но и не дружите?
— Мы дружим, — сказала Галина, защипывая край теста. — Просто у каждой своя манера.
— Ты не умеешь врать, ба. Когда врёшь, ты начинаешь лепить быстрее.
Галина рассмеялась и замедлила руки. Но внутри кольнуло: даже ребёнок всё видит.
— Не думай об этом, — сказала она. — Твоя мама много работает, она устаёт. Ей нелегко.
— А тебе легко? — спросила Даша.
Ответа Галина не нашла. Она просто насыпала внучке на ладонь горсть муки и велела посыпать доску.
Когда Светлана потеряла работу, Галина полгода оплачивала Даше английский и танцы, но Светлане об этом не говорила, чтобы не задеть. Просто переводила деньги Андрею и просила: «Купи ребёнку, что надо». Потом Светлана нашла хорошее место, стала начальником отдела, и в её голосе появились новые нотки. Теперь она говорила как человек, который всего добился сам. А когда Даша поступила в институт на платное отделение, первый год оплатила снова Галина.
Когда Даше исполнилось одиннадцать, Светлана решила сделать новую кухню. Светлого дерева, с большим островом посередине, как в журналах. Денег у молодых опять не хватало, и Галина молча достала из шкафа конверт. Триста тысяч. Те самые, что она откладывала на зубы и на чёрный день.
На новоселье кухни собралось человек пятнадцать. Подруги Светланы ходили вокруг острова, гладили фасады и ахали.
— Света, это же сказка! Сколько вы копили?
— Три года, — улыбнулась Светлана. — Каждую копейку откладывали.
Галина стояла в углу с тарелкой салата. Она посмотрела на Андрея, но тот вдруг очень заинтересовался узором на скатерти. В коридоре, когда она надевала пальто, сын догнал её.
— Мам, ну не начинай. Свете важно, как это выглядит. Она для семьи старается.
— Я и не начинаю, — сказала Галина. — Я иду домой.
Дома она достала из ящика зелёную тетрадь. Бывший бухгалтер, она всю жизнь вела записи, и эта тетрадь появилась без всякого умысла, просто по привычке. Ремонт, машина, холодильник, кухня, репетитор, зимние ботинки, поездка на море. Она никогда не показывала эти столбики и не собиралась. Цифры её успокаивали, вот и всё. Но в тот вечер Галина долго смотрела на последнюю строчку и думала: интересно, а любовь в такие тетради записывают?
Николая не стало в ту осень, когда Даше исполнилось пятнадцать. Галина осталась в двухкомнатной квартире в спальном районе, с вдовьей пенсией и привычкой накрывать стол на двоих. Светлана приехала с кастрюлей, посидела час, а потом заговорила про экзамены Даши.
— Галина Петровна, вам бы к людям, — говорила она потом, наклонив голову. — Нельзя же сидеть дома одной. Найдите себе кружок. Только вы звоните заранее, хорошо? А то мы то в гостях, то в делах.
Заранее. Галина повторяла про себя это слово. Бабушке, которая двадцать лет приходила без звонка с горячими пирожками, теперь следовало предупреждать заранее.
На выпускной Даше она подарила тонкую золотую цепочку. За праздничным столом Светлана, подняв бокал с соком, сказала гостям с нежной улыбкой:
— Наша бабушка всегда с подарками. Умеет напомнить о себе.
Все засмеялись. Даша тоже засмеялась, не поняв, что в этой шутке было больше иглы, чем тепла. Галина только поправила салфетку на коленях.
Андрей в такие минуты всегда смотрел в тарелку. Он был добрым человеком, её сын. Просто его доброта умела только одно: не мешать. Он вырос в семье, где отец решал дела громко, а мать тихо, и с детства усвоил, что самое безопасное место в доме находится посередине, между двумя женщинами, где можно улыбаться обеим.
Галина не жаловалась даже себе. Если бы кто спросил, чего она хочет, она бы не нашлась с ответом. Не благодарности, нет. Скорее места за столом.
О том, что Даша выходит замуж, Галина узнала первой. Не от Светланы и не от Андрея, а от самой Даши. Внучка позвонила в воскресенье утром, и голос у неё дрожал от смеха.
— Ба, ты сидишь? Сядь на всякий случай. Кирилл сделал предложение!
— Господи, Дашенька, — Галина прижала ладонь к груди. — Когда?
— Вчера. Прямо на набережной, при всех. Я думала, провалюсь!
Кирилла Галина знала уже два года. Высокий, спокойный парень, который всегда вставал, когда она входила в комнату, и ни разу не отказался от второй порции. Он редко говорил много, зато смотрел внимательно. Галина замечала: когда Светлана начинала рассуждать за столом, Кирилл переводил взгляд то на Андрея, то на Дашу, то на Галину, будто складывал в уме столбик.
Первые недели она была счастлива без оглядки. Даша брала её на примерку платья, показывала фотографии залов, и они вдвоём сидели на диване, перебирая образцы салфеток.
— Бабушка, а как ты выходила замуж? — спросила Даша.
— Скромно. В столовой при заводе, на двадцать человек. Платье мне мама сшила из занавески. А я чувствовала себя королевой.
Маленький дачный домик, который они с Николаем всё же построили, Галина продала весной. Ездить туда одной стало тяжело, а рядом с мужем в каждой грядке она слышала его шаги. Деньги она не потратила. Сразу решила: это на Дашину свадьбу.
— Андрюша, — сказала она сыну по телефону, — я хочу помочь со свадьбой. Это мой подарок. Только пусть пока останется между нами, хорошо? Хочу сделать Даше сюрприз.
— Мам, ну конечно, — обрадовался Андрей. — Я Свете скажу. Она ведь всем занимается, ей надо знать.
Светлана позвонила через час. Голос у неё был тёплый, деловитый.
— Галина Петровна, Андрей мне рассказал. Это так щедро с вашей стороны! Знаете, ресторан просит оформлять договор на одно физическое лицо, а мы с Андреем сейчас в сложном положении с документами. Давайте проще: вы сами переведёте деньги на счёт ресторана, и договор будет на вас. А мы потом всё Даше объясним.
— А зачем договор на меня? — удивилась Галина.
— Так проще для налогов. Это же бухгалтерия, вы лучше меня понимаете.
Бывший бухгалтер понимала, что это не так. Но Светлана говорила так уверенно и ласково, что спорить показалось мелочным. Галина перевела четыреста двадцать тысяч в ресторан «Золотой берег», а через месяц ещё триста восемьдесят. Квитанции она сложила в зелёную тетрадь.
Потом всё стало меняться медленно, так, что каждый шаг по отдельности можно было объяснить. В марте Даша ещё звонила каждый день. В апреле через день. Платье выбирали уже без Галины: «Ба, мы с мамой в субботу, ты же не любишь ходить по магазинам». Галина любила. Но промолчала.
Один раз её всё же взяли на примерку. В салоне «Белая нить» пахло духами и новой тканью. Даша вышла из кабинки в кремовом платье, и Галина прижала пальцы к губам. Ей хотелось сказать, что в этом платье внучка похожа на её мать в молодости, на ту девочку с пожелтевшей фотографии, но слова не шли.
Вошла Светлана. Она обошла Дашу кругом, как покупатель вокруг машины.
— Рукава тяжеловаты, — сказала она продавщице. — И вырез надо закрыть. Даша, в твоём возрасте нужна строгость.
— Мне нравится так, — тихо сказала Даша.
— Тебе нравится, потому что ты не видишь со стороны. Галина Петровна, вы же согласны?
Её спросили так, как спрашивают человека, от которого ждут только кивка. Галина открыла рот, увидела лицо Даши, увидела лицо Светланы и сказала:
— Наверное, вам с мамой виднее.
Даша опустила глаза. Это было маленькое отступление, и Галина почувствовала его на языке, как привкус железа. Потом она весь вечер вспоминала лицо внучки в кремовом платье и думала, что сказала не то.
На семейном обеде в конце весны к ней подсела Рита, двоюродная сестра Андрея, полная, суетливая женщина, которая всю жизнь боялась обидеть хоть одного человека.
— Галя, ты не обижайся, — зашептала она, оглядываясь на кухню, где гремела посудой Светлана. — Мне Света сказала, что ты на нас всех сердишься.
— Я? Рита, на что?
— Ну, что мы мало звоним. Что вы с Андреем ссоритесь по телефону. Что ты Даше про нас нехорошее говоришь.
— Рита, я Даше про вас ни одного плохого слова не сказала.
— Да я так и думала, — торопливо закивала Рита. — Но мне неудобно. Света так серьёзно говорила.
Галина смотрела на её дрожащие пальцы, мнущие салфетку, и вдруг ясно увидела, как это делалось. Не громко, не со скандалом. Одно слово здесь, одно там, тёплым голосом, с заботой. Так не режут, так подтачивают. Через год никто не помнит, откуда пошло, но все твёрдо знают: с Галиной Петровной непросто.
Создали общий чат «Свадьба Даши и Кирилла». Галину добавили, но писали там быстро, на ходу, обсуждая вещи, о которых она узнавала из чужих сообщений. Рассадка гостей, музыка, ведущий, меню. Она осторожно вставила одно: «Может, добавить на стол солёных груздей? Андрей их любит». Через час Светлана ответила сердечком. Больше на это сообщение никто не отреагировал.
У Даши она попросила только одного: чтобы её посадили поближе к молодым. «Мне хочется видеть вас обоих, а я стала хуже слышать». «Конечно, ба, у окна, там светло», ответила Даша. Галина потом много раз повторяла про себя это «там светло», как слова из детской песенки.
Однажды вечером позвонил Кирилл.
— Галина Петровна, это я. Хотел бы зайти к вам вместе с Дашей, посоветоваться насчёт одной вещи.
— Со мной? Кириллушка, посоветуйтесь лучше со Светланой. Она у вас главный распорядитель.
Он помолчал.
— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и хочу с вами.
Но встретиться они не успели: в тот же день Светлана объявила, что у молодых «очень плотный график».
Тем временем Галина достала из шкатулки серьги своей матери. Тонкие, с маленькими гранатами, они лежали там много лет. Она хотела отдать их Даше в день свадьбы, перед самой росписью, и сказать только одно слово: «Носи». Для них она купила бархатную коробочку и спрятала на верхней полке шкафа.
А потом позвонила Светлана и сказала, что заедет «на чай, поговорить». Галина испекла пирог с яблоками. Она ещё успела подумать, что её наконец позовут помогать с цветами или с угощением для гостей. А получила чашку на блюдце и фразу «вас не будет».
Вечером, когда за невесткой закрылась дверь и чайник давно остыл, Галина всё же позвонила сыну.
— Андрюша, ты знал?
— Мам… — в трубке зашуршало, будто он прикрыл её ладонью. — Ну ты же понимаешь Свету. Она хочет, чтобы всё прошло гладко.
— Я спросила не про Свету. Я спросила, знал ли ты.
— Знал. Мы обсуждали. Мам, потерпи до свадьбы, потом всё уляжется.
— Ты тоже думаешь, что я ссорю людей?
— Я думаю… я думаю, что вам с ней надо немного отдохнуть друг от друга.
Отдохнуть. Галина поймала себя на том, что почти улыбается. Её, значит, отправили в отпуск. Бессрочный и без содержания.
— А деньги? — спросила она ровно. — Даша знает, чьи это деньги?
— Мам, не сейчас. Света сказала, что сама всё объяснит, в подходящий момент.
— А подходящий момент будет, пока я за дверью?
Он не ответил. Андрей никогда не отвечал на вопросы, у которых не было удобных ответов. Он вздохнул, сказал: «Люблю тебя, мам» и положил трубку. Галина ещё долго слушала короткие гудки.
Потом достала зелёную тетрадь. Открыла на последней странице, провела пальцем по строчкам «Золотой берег, 420 000» и «Золотой берег, 380 000» и закрыла. Не для того, чтобы потребовать. Просто в ту ночь ей нужно было убедиться, что хотя бы одна вещь в её жизни сходится до копейки.
Даша не позвонила ни в тот вечер, ни на следующий. Галина убеждала себя, что девочка занята. Занятых людей надо понимать. Она не звонила тоже: подругам не хотела жаловаться, а Даше не хотела мешать. Серьги в бархатной коробочке остались лежать на верхней полке. Она не знала, кому их теперь отдавать и когда.
Через две недели в ресторане «Золотой берег» было шумно: сдвигали столы, носили скатерти, официанты проверяли бокалы на свет. Даша приехала с Кириллом в четверг, после работы. Мама должна была быть с ними, но в последний момент написала, что задерживается на совещании, и велела: «Просто подпишите, что дадут, администратор всё знает».
Администратор Лариса, полная улыбчивая женщина с бейджиком на лацкане, разложила перед ними бумаги.
— Меню утвердили, музыку согласовали. Осталось подписать изменения к договору. Только подпись нужна не ваша, молодые люди. Нужна подпись Воронцовой Галины Петровны или доверенность от неё.
— Простите, кого? — Даша наклонилась вперёд.
— Воронцовой. Это заказчик по договору. Ваша родственница? Она нам перевела полную сумму за зал и банкет, четыреста двадцать и триста восемьдесят, ещё весной. Очень приятная женщина. Звонила, просила, чтобы стол молодых и её место поставили у окна, там светло.
Даша молчала. Фамилия на бумаге была родная, с детства знакомая, та, что стояла на открытках в графе «от кого».
— Это моя бабушка, — сказала она наконец. — Но мне говорили, что родители копили. Что они сами.
Лариса смутилась и торопливо поправила бейдж.
— Ой, я, наверное, лишнее сказала. Договор есть договор, понимаете. Давайте лучше посмотрим схему рассадки, раз уж вы здесь. Вот черновик, который нам присылали в начале года. Здесь Галина Петровна за первым столом, рядом с вами. А вот свежий вариант.
Даша взяла листок. В первом варианте у окна стояло аккуратное «Воронцова Г.П.», напечатанное рядом с её собственным именем. Во втором место было пустым, а на полях чьей то рукой, мамиными круглыми буквами, написано: «Убрать, пересадить на стол 7». Потом и стол 7 был зачёркнут.
Кирилл всё это время молчал. Он смотрел не на бумаги, а на Дашу. Потом осторожно взял её за локоть.
— Давай выйдем на воздух.
На улице моросило. Даша села на мокрую скамейку у входа и не заметила этого. Руки у неё были холодные, и она сжимала их между коленями.
— Восемьсот тысяч, — сказала она. — Это же почти всё.
— Восемьсот, — тихо подтвердил Кирилл. — Я посчитал, пока она говорила.
— Мама сказала, что они с папой взяли кредит. И что бабушка вообще ничего не знает про наши расходы, у неё же пенсия. Она сказала, что бабушка вообще не придёт, потому что поссорилась с роднёй. Что сама отказалась, чтобы не портить день.
— Даш, можно я скажу? Я давно хотел, но не знал как.
— Говори.
— Я заметил это ещё в апреле. На всех встречах про деньги говорила только твоя мама, а бабушка сидела и улыбалась так, будто её вот сейчас попросят выйти. Я спросил её напрямую, всё ли в порядке. Она сказала: «Всё хорошо, Кириллушка». Но у неё были такие глаза…
— Какие?
— Как у человека, который привык, что вопросов ему не задают.
Даша закрыла лицо ладонями.
— А ты видела хоть раз, чтобы бабушка с кем нибудь ссорилась? — спросил Кирилл.
— Она не ссорится. Она вздыхает и уходит на кухню.
Они долго сидели молча. Мимо проходили люди с зонтами, и у каждого была своя жизнь, где всё, наверное, было проще.
Домой Даша не поехала. Она сказала Кириллу, что ей нужно к родителям, и он, не спрашивая, довёз её до знакомого подъезда и остался ждать в машине.
Светлана была на кухне. Резала огурцы к ужину ровными кружочками, как всегда. По радио тихо играла музыка.
— Мам, кто оплатил ресторан?
Нож на секунду замер, потом снова застучал по доске.
— Мы с папой. Ты же знаешь, мы копили.
— Мам. Я была в «Золотом береге». Там договор на бабушку.
Светлана положила нож. Вытерла руки полотенцем, неторопливо, палец за пальцем. Даша хорошо знала этот жест. Так мама выигрывала время.
— Ах, Лариса, — сказала она. — Я просила её не болтать.
— Значит, это правда.
— Даша, сядь. Ты всё неправильно поняла. Бабушка сама вызвалась помочь. У неё лежали деньги, дача продана, ей их девать некуда. А нам надо было закрыть ипотеку, мы просто не потянули бы всё сразу. Это была формальность.
— Восемьсот тысяч это формальность?
— А ты хотела, чтобы я пришла к тебе и сказала: Дашенька, свадьбу тебе купила бабушка? Чтобы ты ходила по залу и чувствовала, что должна? Я тебя берегла.
— От чего?
— От неё. От того, как она потом будет смотреть. Ты не знаешь, Даша, ты была маленькая. Каждый её подарок, каждая кастрюля, каждая помощь с этим тихим лицом. Она никогда ничего не требовала, и это было хуже всего. Я двадцать лет прожила с чувством, что всем ей обязана. Я хотела, чтобы у тебя этого не было.
— Бабушка ни разу не напомнила мне ни о чём.
— Тебе не напомнила. А мне напоминала каждым взглядом.
— А список гостей? Это тоже чтобы меня уберечь?
— Это чтобы у тебя был спокойный день. Она сядет за стол и будет ждать благодарности. А я хочу, чтобы в этот день тебе никто ничего не был должен.
— Мама, ты убрала её с карточки рассадки. Убрала её, а деньги оставила.
Светлана вскинула голову, и на секунду лицо её стало растерянным, почти детским.
— Не говори со мной так, — тихо сказала она. — Я тоже твоя мать.
Из комнаты выглянул отец, увидел лица обеих и тут же исчез, как улитка, спрятавшаяся в раковину. Даша проводила взглядом его спину. Сколько раз она её видела. Раньше ей казалось, что это спокойствие.
Ночью она не могла уснуть. Кирилл дышал рядом ровно, а она лежала с открытыми глазами и перебирала всё подряд, как перебирают ящик со старыми письмами.
Ей вспомнился один вечер, когда ей было лет двенадцать. К ним пришли гости, и бабушка, помогая накрывать, сказала при всех: «Светочка, ну кто же так режет селёдку». Не со зла, по привычке, как говорят человеку, которого считают своим. Мама тогда улыбнулась и промолчала. А позже Даша случайно услышала в ванной тихий, прерывистый плач, злой и обиженный. Она не поняла тогда, на кого мама злится. Теперь думала, что, возможно, не только на бабушку.
Две женщины. Обе любили её, и обе умели делать больно. Свекровь и невестка, которые двадцать лет жили рядом и ни разу не сказали друг другу того, что думали. И она, Даша, всё это время сидела посередине и радовалась, что дома тихо.
Ей было стыдно. Не только за маму. За себя тоже. Три недели назад мать сказала ей: «Бабушка решила не приходить, так будет лучше», и Даша с облегчением кивнула. Не позвонила. Не спросила. Потому что вопрос мог оказаться неудобным, а ответ тем более.
Потом пришла другая мысль, незваная, липкая, как паутина. А вдруг мама хоть в чём то права? А вдруг бабушка двадцать лет вкладывала не одну только любовь, а ещё и место за столом, которое хотела себе получить? Даша прогнала мысль. Через минуту она вернулась.
— Ты не спишь, — сказал Кирилл в темноте.
— Не сплю.
— Я не знаю, кто из них прав. Наверное, обе немного. Но я знаю одно. Ты не можешь сказать правду маме и промолчать с бабушкой. Или можешь, но тогда это будет уже твоё молчание, а не мамино.
— Я боюсь, что она ответит что нибудь, после чего я не смогу на неё смотреть как раньше.
— А если не ответит, сможешь?
Даша не знала.
Она приехала в воскресенье утром, без звонка. Позвонила в дверь тем коротким звонком, каким звонила в детстве, два раза подряд. Галина открыла в фартуке, с мукой на локтях.
— Дашенька? Что же ты не позвонила… У меня и накормить нечем, только тесто поставила.
— Бабушка, я была в «Золотом береге».
Галина замерла, потом медленно опустилась на табурет в прихожей.
— Вот оно что. Лариса, значит. Я просила её не говорить.
— Восемьсот тысяч, бабушка.
— Не считай. Тебе не нужно этого считать.
— А кому нужно? Ты считала. У тебя есть зелёная тетрадь, я видела её в детстве. Ты всегда закрывала её, когда я заходила.
Галина отвела взгляд.
— Это привычка. Бухгалтерская.
— Мама говорит, что ты всю жизнь напоминала. А я пытаюсь вспомнить и не могу. Ты ни разу не напомнила.
— И не напомнила бы.
— Почему?
— Потому что вы моя семья.
— Тебя не позвали на мою свадьбу, бабушка. А ты всё равно заплатила за неё.
— Я перевела деньги раньше, чем мне сказали.
— А если бы знала раньше, перевела бы?
Галина молчала долго. На кухне тихо поднималось тесто, и в квартире пахло дрожжами и чем то очень родным.
— Не знаю, — сказала она наконец.
— Не знаешь?
— Дашенька, ты хочешь честный ответ или удобный?
— Честный.
— Тогда не знаю. Я двадцать лет не знала, чего мне хочется на самом деле.
Даша шагнула ближе. Голос у неё был тихий, но ровный, и от этого в нём было больше силы, чем в любом крике.
— Тогда скажи мне вот что. Ты молчала, потому что не хотела, чтобы мы чувствовали себя должными? Или потому что молчание давало тебе право на нас обижаться?
Галина подняла глаза. В них было что то, чего Даша никогда раньше не видела. Не обида. Что то похожее на испуг, будто её поймали на мысли, которую она сама от себя прятала.
— Ты говоришь, как твоя мать.
— Нет. Мама говорит как мама. А я спрашиваю как твоя внучка.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что пришла сюда, чтобы услышать это от тебя, а не додумывать сама.
Галина встала. Руки у неё слегка дрожали, и она вытерла их о фартук, раз, другой, хотя они были уже чистые.
— Хочешь правду? — сказала она. — Хорошо. Только сначала ответь мне ты, Дашенька. Если ты так уверена, что любишь меня, почему ты три недели не позвонила?
