Мать поставила перед ней тарелку, вытерла руки о полотенце и сказала:
— Квартиру бабушкину придётся Свете отдать. Мы с отцом всё решили.
Ирина держала ложку над борщом и почему-то не опускала.
— Как это — отдать?
— Обыкновенно. Перепишешь на неё, и всё. Тебе одной зачем две комнаты? В одной спишь, в другой пыль вытираешь.
Отец резал хлеб, складывал ломти на доске и в разговор не лез.
— А я где буду жить?
— К нам переезжай. — Валентина Петровна села напротив, расправила на коленях фартук. — Комната твоя стоит пустая, я там гладильную доску держу и банки. Вместе веселее: я готовлю, ты с работы придёшь — всё горячее.
— Мам, мне сорок семь лет.
— И что? Я в сорок семь за бабушкой ходила, и меня никто не спрашивал.
— Пап. — Ирина повернулась к отцу. — А ты бы свою квартиру отдал?
Николай Степанович положил нож.
— Так у меня одна. Куда её отдавать-то.
— И у меня одна.
— Твоя-то не своя, бабушкина! — вскинулась мать. — Мне по наследству досталась, а я тебе её по-доброму переписала, не глядя. А могла бы пополам разделить.
— Так и разделила бы. Одиннадцать лет назад.
— Свете тогда не надо было, она у свекрови жила!
— А теперь надо. И что изменилось, кроме того, что там ремонт?
Мать шумно отодвинула кастрюлю.
— У них однушка, тридцать один метр на четверых. Артём в пятый класс пошёл, уроки делает на кухне между сковородками. Ксюша под ногами вертится, он на неё орёт, она ревёт.
— Я знаю, что тесно.
— Знаешь и сидишь.
— Мам, есть варианты. Однушку продать, маткапитал добавить, ипотеку взять.
— Ипотека — это кабала, Денис так говорит.
— А чужая квартира не кабала?
— Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит? — Мать повысила голос. — Сестра с двумя детьми в однушке, а ты одна в двушке. Люди не поймут.
— Какие люди, мам?
— Все.
Домой Ирина шла пешком, три остановки, хотя моросило и в туфлях уже хлюпало. Думала про эти «все люди». Зоя Ивановна с четвёртого? Женщины с работы? Кассирша в «Пятёрочке», которая десять лет спрашивает про кота?
Кот встретил её в коридоре и заорал.
— Сейчас, Барсик. Дай разуться.
Квартиру она помнила такой, какой увидела в первый раз после бабушки. Кирпичная пятиэтажка, второй этаж, окна во двор с тополями. Обои в разводах, потолок жёлтый от старой протечки, ванна на кирпичах, газовая колонка неизвестно какого года.
— Ирк, забирай ты эту халупу, — говорила тогда Света, стоя посреди комнаты в куртке и не снимая шапку. — Тут вкладывать и вкладывать. Я в это болото не полезу, у меня Денис только машину взял.
— Мне бы хоть куда-нибудь, — честно ответила Ирина. Она в тот год развелась и снимала комнату у женщины, которая считала чужие пакеты в холодильнике.
— Вот и живи, — сказала мать. — Свете от свекрови жильё останется, а тебе деваться некуда. Только сама всё делай, у нас с отцом на тебя денег нет.
— Я и не прошу.
И не просила. Взяла четыреста тысяч в кредит на пять лет. Потом ещё двести, когда вскрыли пол и трубы под стяжкой начали крошиться прямо в руках. Меняла проводку, потому что старая была рассчитана на две розетки и настольную лампу, а не на стиральную машину. Ставила окна. Плитку выбирала три недели: дешёвая была страшная, красивая — вдвое дороже всего остального ремонта.
Обои клеили с Зоей Ивановной под радио, с перерывами на чай.
— Ирочка, ты вот тут пузырь пропустила.
— Я его теперь каждый день видеть буду.
— Года три будешь. А потом перестанешь.
Чеки Ирина складывала в обувную коробку. Не из предусмотрительности, просто мать всю жизнь так делала. За десять лет коробка распухла так, что крышка не закрывалась.
Тогда, когда оформляли дарственную, она осторожно спросила:
— Мам, а Света не обидится?
— На что ей обижаться? Она сама сказала — не надо. При мне сказала и при отце.
Света позвонила в тот же вечер, поздно, часов в одиннадцать, и говорила шёпотом — значит, вышла на кухню и закрыла дверь.
— Ирк, ты только не думай, я маму не подговаривала.
— Я и не думаю.
— Она сама позвонила: я, говорит, всё решила. Я ей — мам, ты чего? А она: молчи, я мать, я знаю, как правильно.
— Ну хорошо. Разберёмся.
Помолчали.
— Хотя если по-честному, — вздохнула Света, — тебе же правда одной много. Мы с Денисом на кухне спим, диван раскладываем. Артём в комнате, Ксюша с ним, и они каждый вечер дерутся: он уроки, она мультики.
— Свет.
— Что?
— Ты сейчас маму пересказываешь или сама говоришь?
— Я говорю, как есть! Что мне теперь, нельзя сказать, что у нас тесно? Тебе жалко, да?
— Мне не жалко. Мне странно, что вариант обсуждается только один.
Света всхлипнула, сказала «делай как знаешь» и положила трубку.
На работе Ирина держалась два дня и всё-таки рассказала Наташке из снабжения, когда они вышли к окну с чаем.
— Погоди. Тебе предлагают отдать квартиру и переехать к маме?
— В комнату с гладильной доской.
— А почку они не просят?
— Пока нет.
— Ты подскажи, а то у тебя две, у Светки две, а на детей вообще четыре штуки, явно несправедливо распределено.
Ирина засмеялась впервые за неделю.
— Наташ, а если серьёзно? Они правда в однушке. Артём правда на кухне.
— А ты правда десять лет туда всё складывала. Кредит правда сама выплачивала. Помнишь, ты в отпуск не поехала, плитку клала? Я помню, я тебе тогда обед носила.
— Помню.
— Так вот пока ты с валиком стояла, никто не прибегал и не говорил: Ирочка, тебе тяжело, давай поможем.
— Не прибегал.
— А как стало красиво, все сразу вспомнили, что квартира бабушкина. Ир, они не отстанут. Такие с первого раза не отстают.
Не отстали. В субботу Света приехала «просто заскочить» — с обоими детьми и с Денисом.
— Мы на десять минут, — сказала она с порога. — Тём, ноги вытирай! Ксюш, куртку не бросай!
Дети растеклись по квартире мгновенно. Ксюша полезла к коту, кот ушёл под кровать. Денис прошёл в комнату, встал посередине, огляделся.
— А хорошо ты тут сделала. Ламинат какой?
— Тридцать третий класс.
— Правильно, на кухню только такой. — Он постучал костяшками по стене между кухней и комнатой. — Слушай, а это не несущая?
— Не знаю. А зачем тебе?
— Да просто. Если снять, знаешь какая кухня-гостиная получится? Сейчас все так делают. А вторую комнату детям.
В коридоре стало тихо. Слышно было только, как Ксюша уговаривает кота вылезти.
— Ден, — сказала Света.
— А что я? Я смотрю.
Тут в комнату зашёл Артём. Одиннадцать лет, длинный, худой, в носках с дыркой на пятке.
— Тёть Ир, а мне какая комната будет? Мама сказала, вот эта, с балконом.
Ирина потом много раз возвращалась к этой минуте. Не к рулетке, которую Денис вертел в кармане, не к разговорам матери. К спокойному детскому вопросу. Ребёнку пообещали её комнату раньше, чем спросили её саму.
— Тём, иди на кухню, там печенье в вазочке.
Мальчишка ушёл. Света покраснела.
— Ир, он не так понял.
— Он всё правильно понял.
— Мы дома обсуждали!
— Обсуждали что? Как вы будете жить в моей квартире?
— Ир, не заводись, — вступил Денис. — Никто у тебя ничего не отбирает. Ты чего сразу?
— А что вы делаете?
— По-семейному решаем.
— По-семейному — это когда у меня спрашивают.
Одевались быстро и молча. Уже в дверях Света обернулась и сказала тихо, чтобы дети не слышали:
— Ты просто не понимаешь, что такое дети.
Ирина закрыла дверь, постояла, потом пошла и вымыла всю посуду, хотя грязных чашек было две.
Через день позвонил отец.
— Ир, у матери сто восемьдесят.
— Скорую вызвали?
— Вызвали. Она лежит, плачет.
Ирина приехала. Мать лежала на диване с полотенцем на лбу. Молодой фельдшер убирал тонометр в сумку.
— Сто пятьдесят на девяносто, — сказал он спокойно. — Давление на нервах поднялось, криза нет. Каптоприл под язык, полежать, вечерние таблетки не пропускать. И поменьше разговоров на повышенных тонах, это в вашем возрасте лучше любого лекарства.
— Вы просто не знаете, что мне пришлось пережить, — сказала мать в потолок.
— Не знаю, — согласился фельдшер. — Не нервничайте. Всего доброго.
Дверь закрылась, и полотенце со лба съехало.
— Довела мать, — сказала Валентина Петровна уже другим голосом, крепким. — Всю жизнь я для вас, а как вам для меня — так сразу «у меня своё мнение».
— Мам, я тебе на лекарства оставлю.
— Мне не деньги нужны. Мне справедливость нужна.
— Справедливость — это когда у Светы квартира, а у меня комната с гладильной доской?
— Справедливость — это когда сестра сестре помогает, а не метры считает!
— Я не считаю. Их сорок четыре.
— Вот! Сорок четыре на одного человека! А у них тридцать один на четверых!
Метры мать посчитала. И, судя по тому, как быстро назвала цифру, не один раз.
Ночью Ирина чуть не сдалась.
Лежала, смотрела в потолок и думала: ну и что. Ну, отдам. Сниму однушку на окраине, тысяч за двадцать пять, буду ездить с пересадкой. Мать перестанет плакать, Света перестанет мучиться, Артём сядет за нормальный стол. И все скажут: Ирка молодец, Ирка настоящая сестра.
Она даже встала, взяла телефон и набрала в заметках: «Свет, ладно. Забирайте».
Посидела с этим минут двадцать. Потом пошла на кухню, налила воды и стояла у окна. Подоконник был широкий, каменный, она за него переплатила шесть тысяч и три дня себя за это ругала. Теперь на нём зимовали фиалки.
Сообщение стёрла. Представила, как через полгода приходит к матери, а мать говорит: «Ир, ты же одна, тебе много не надо, посиди с отцом, мне в поликлинику». И поняла, что это «тебе много не надо» уже не закончится никогда.
Утром позвонила тётя Люся, мамина сестра, с которой они виделись раз в год.
— Ириш, что там у вас творится? Мне Валя такое рассказывает, я за сердце схватилась.
— А что рассказывает?
— Что ты сестре в помощи отказала. Что вы вообще не общаетесь. Что она из-за тебя со скорой лежала.
— Тёть Люсь, а вы бы дачу Вальке отдали?
— Какому Вальке?
— Внуку своему. Он же квартиру снимает.
В трубке стало тихо.
— Ну, дача — это другое, — сказала наконец тётя Люся. — Дача моя, я её сорок лет горбатила.
— Вот и я про то же.
— Ты не ерничай. Ты по-хорошему подумай, ты же всегда добрая была.
К юристу Ирина пошла не потому, что боялась, а потому что перестала спать. Просыпалась в три ночи и лежала до будильника.
Юрист, Сергей Аркадьевич, выслушал её минут за пять, не перебивая.
— Смотрите. Переход права по договору дарения зарегистрирован, в выписке из ЕГРН вы единственный собственник, обременений нет. У матери прав на квартиру не осталось в момент регистрации. Оспорить дарение теоретически можно — по недействительности сделки, но по оспоримым основаниям срок исковой давности год, по ничтожным три, и есть предельный десятилетний срок со дня начала исполнения сделки. У вас прошло одиннадцать. Суд такой иск не примет по существу.
— А если она скажет, что не понимала, что подписывает?
— Тогда придётся объяснить, почему она одиннадцать лет молчала, платила вам за это время ноль рублей и в квартиру не вселялась. — Он закрыл папку. — Не подписывайте ничего, даже «на всякий случай» и даже за столом. И ключи посторонним не оставляйте.
Про ключи он сказал зря — или как раз вовремя.
В четверг Ирина отпросилась пораньше: забыла дома пропуск, а без него на склад не пускали. Поднялась на второй этаж и услышала за своей дверью голоса.
В прихожей стояла мать. По комнате ходила незнакомая женщина в пальто и снимала на телефон потолок.
— Здравствуйте! — обернулась женщина. — Вы хозяйка? Оксана, агентство «Ключ». Мне сказали, собственник в курсе.
— Собственник в курсе. Собственник только что зашёл.
Оксана опустила телефон.
— Ир, ты не поняла, — быстро начала мать. — Мы просто узнать, сколько она стоит. Просто оценить, это же ни к чему не обязывает.
— Мам, откуда у тебя ключ?
— С ремонта остался! Я тебе цветы поливала, когда ты в санаторий ездила! Я за твоей квартирой смотрела!
— Восемь лет назад.
— И что? Я мать, я имею право!
— Оксана, извините, — сказала Ирина. — Квартира не продаётся. Разговора о продаже не было и нет.
— Да-да, конечно. — Оксана вышла, не застёгивая пальто.
— Ключ, — Ирина протянула руку.
— Ты мне не доверяешь?
— Ключ, мам.
— Да подавись ты своим ключом! — Валентина Петровна швырнула связку на тумбочку. Упала ваза с сухими ветками. — Господи, за что мне такая дочь. Чужая ты нам.
— Я тебе чужая с прошлого воскресенья или всегда была?
Мать ушла, хлопнув дверью так, что на площадке отозвались чужие звонки.
Мастера по замкам Ирина вызвала в тот же вечер. Он поменял личинку минут за двадцать и разложил на ладони ключи.
— Три штуки. Раздавать кому будете?
— В этот раз не буду.
— И правильно. У меня половина заказов такие.
Правда вылезла через неделю, случайно, как всегда и вылезает.
Ирина встретила Свету у поликлиники: та выходила с Ксюшей, с бумажкой на анализы, в старом пуховике, из-под шапки торчала непрокрашенная прядь. Такая уставшая, что Ирина сама позвала её в кафе напротив — погреться.
Ксюше взяли какао с зефирками, и минут на пять она была занята полностью.
— Свет. Скажи честно. Зачем вам вторая квартира, если вы её собрались продавать?
Света смотрела в чашку и молчала так долго, что стало понятно всё.
— Значит, собрались.
— Ирк… — Она сглотнула. — У Дениса долг.
— Большой?
— Девятьсот. Он два года назад в дело вошёл, шиномонтаж с напарником открывали. Напарник оборудование вывез и уехал, а кредит на Денисе. Суд был, приставы теперь половину зарплаты снимают. Я на две работы вышла, ещё подъезды по вечерам мою. Я тебе не говорила.
— Не говорила.
— Он сказал: не позорь меня.
— А детям почему сказали, что это их комната?
— Потому что мама так сказала! — Света оглянулась на дочку и понизила голос. — Мама сказала: про долг не говори, скажем — для детей, и Ирка не сможет отказать. Так и сказала: не сможет.
— То есть мама всё знала с самого начала.
— Она нам это и предложила.
Ксюша выловила последнюю зефирку и объявила, что зефирки кончились. Ей взяли ещё какао.
— Свет, послушай. Я отдаю квартиру, вы её продаёте, закрываете долг. Дальше что? Вы вчетвером в той же однушке, только без долга и без квартиры. Дети-то ничего не получают.
Света заплакала — тихо, некрасиво, как плачут очень уставшие люди.
— Я не знаю, Ир. Я уже вообще ничего не знаю. Я думала, ты богатая.
— Я? У меня зарплата семьдесят тысяч. В отпуск езжу к тёте Рае в Анапу и живу у неё на веранде.
— У тебя квартира.
— У меня квартира, потому что я в неё десять лет всё складывала. Отпуска, зубы, машину, которой нет.
К родителям она пришла сама, в воскресенье. Мать открыла и молча ушла на кухню.
— Мам. Я знаю про долг.
Ложка звякнула о кастрюлю.
— И что? Долг есть долг. Семья должна помогать.
— Ты придумала врать детям.
— Я не врала! Я хотела, чтобы всё по-хорошему решилось, без нервов.
— Без чьих нервов?
— Без всеобщих! — Мать села, сложила руки на клеёнке. — Ир, ну пойми. У них дети, долг, приставы. А у тебя что? Ты одна. Ты и на съёмной проживёшь, ты сильная, ты всегда сама.
— Поэтому и не отдам.
— Что?
— Потому что я всегда сама. Мне никто рубля не дал и ни разу не спросил, справлюсь ли я. Я справилась. И теперь то, с чем я справилась, надо отдать, потому что кто-то не справился.
— Как ты говоришь. Как чужая.
— Я не чужая. Вот что я могу. — Ирина положила на клеёнку лист, на котором накануне всё посчитала. — У меня на вкладе триста двадцать тысяч, копила на зубы. Я отдам их Свете, не Денису, — Свете, переводом на её карту. Могу забирать Артёма по средам и делать с ним уроки, у меня стол большой. Ксюшу могу брать на выходные, пусть Света отоспится. И если они решатся на ипотеку — их однушка, материнский капитал и мои деньги дают нормальный первый взнос на двушку в новых домах. Я узнавала, там есть семейная программа.
Мать смотрела на лист, но не читала.
— Ипотека — кабала, — сказала она наконец.
— А чужая квартира не кабала?
— Ир, деньги — это не то. Деньги разойдутся, а квартира — это квартира.
— Вот именно, мам. Поэтому она и останется у меня.
— Значит, не дашь.
— Значит, помогу. Как могу, а не как вам хочется.
— Нам подачек не надо!
— Тогда не берите. — Ирина встала. — Только не рассказывай потом, что я отказалась помочь. Лист под солонкой оставлю.
В коридоре её догнал отец. Всё это время он сидел в комнате, где работал телевизор.
— Ир.
— Что, пап.
Он потоптался, потёр щёку.
— Я матери сразу сказал: не лезь. Она не слушает. Она никогда не слушала.
— Спасибо.
— Я к тебе на неделе зайду. С мёдом. Валерка из гаража привёз, хороший, липовый.
Он пришёл в среду с трёхлитровой банкой и просидел на кухне часа два. Про квартиру не сказал ни слова. Рассказывал, как менял на даче шифер, как соседи поставили забор не по границе, как в новостях опять что-то придумали.
Уже в дверях сказал:
— Ты не думай, я помню, как ты тут пол вскрывала. Я тебе мешок цемента приволок, помнишь?
— Помню. Ты его на второй этаж на себе тащил.
— Вот. Значит, я тоже участвовал.
К нотариусу Ирина пошла в конце месяца, никому не сказав.
— Хочу написать завещание на племянников. Пополам. И чтобы они её не продали.
— Завещание оформим, — сказала нотариус, женщина в очках на цепочке. — А вот условия «не продавать» в нём быть не может, наш закон таких условий не предусматривает. Есть завещательный отказ и завещательное возложение, но это про другое: обязать пользоваться или содержать, а не запретить распоряжаться. Наследник, вступив в права, становится полноценным собственником.
— Понятно. Тогда просто пополам.
— Изменить или отменить завещание вы можете в любой день и сколько угодно раз, извещать наследников не обязаны. Сведения вносятся в реестр наследственных дел, у меня хранится второй экземпляр.
Матери Ирина позвонила сама, вечером.
— Мам, я была у нотариуса. Написала завещание. Квартира после меня отойдёт Артёму и Ксюше, пополам.
Пауза была такая, что стал слышен чужой телевизор за стеной.
— После тебя? — переспросила мать.
— После меня.
— Так это ж когда будет!
— Вот именно, мам.
Мать не звонила два месяца. Света позвонила через неделю, из подъезда, между сменами:
— Ир, я деньги получила. Два платежа закрыла. Ден злится, что я у тебя взяла, я не сказала, что это ты, сказала — с работы аванс.
— Ладно.
— Ир… Артём спрашивает, можно ли к тебе в среду.
— Пусть приходит. Учебники пусть все несёт, не только математику.
Артём стал приходить по средам. Приносил рюкзак и ужасный почерк. Садились за большой стол, кот немедленно ложился на тетрадь, его переносили на стул, он возвращался.
— Тёть Ир, а ты тогда обиделась, да? Летом.
— Расстроилась.
— Из-за чего?
— Взрослые за меня решили и не спросили. Тебе бы понравилось?
Он подумал.
— Не-а.
— Пиши. У тебя тут ноль потерялся.
В конце ноября мать позвонила первая. Без предисловий, будто они разговаривали вчера:
— Капусту квасить будешь?
— Буду.
— Тогда в субботу приезжай. Я вилки на рынке присмотрела, крепкие. И банки заберёшь, у меня их девать некуда.
В субботу они шинковали на две доски, отец таскал вёдра из кладовки. Мать три раза сказала, что нож тупой, и один раз — что Ирина солит на глаз, а надо по норме.
— Слышала я про твоё завещание, — сказала она вдруг, не поднимая головы. — Света рассказала.
— И что?
— Дура ты. Мало ли что в жизни бывает. Тебе самой сорок семь, а не восемьдесят.
— Мне и не надо восемьдесят.
Мать помолчала, ссыпала капусту в таз, придавила ладонями.
— Морковку три, — сказала она. — И не мелко. Мелко невкусно.
