Я уже давно принадлежала только себе и коту. А однажды почувствовала лёгкую ностальгию по работе с детьми. Возможно, это было всего лишь желание снова почувствовать себя нужной.
И я вычудила: разместила в местной газете объявление:
«Кому нужна бабушка, звоните».
Указала номер телефона.
Думала, что объявление вообще не напечатают. Но, купив очередной номер газеты, увидела свой текст.
Первым позвонил мужчина.
— Здравствуйте. Я по объявлению… Вам дедушка, случайно, не нужен? А то даже пройтись, свежим воздухом подышать не с кем.
— Предложение очень интересное, но боюсь, я не подойду для совместных прогулок. Простите.
Хихикнула я и отключила мобильный.
Потом долго никто не звонил. И недели через две, когда я почти забыла о своём чудачестве, раздался новый звонок.
— Я, наверное, поздно? В газете ваш номер указан, написано…
— Я слушаю.
— Меня зовут Ирина. У меня сын… Нам… мне… Нет, Артёмке нужна бабушка. А у нас её нет. А хотелось бы…
— Ирина, меня зовут Анна Сергеевна. Думаю, разговаривать лучше при встрече. Как вы считаете?
— Да, конечно. Но где?
— Можем встретиться в парке или в кофейне.
— Наверное, в парке лучше.
Я была готова к любому повороту событий, но то, что увидела, меня потрясло.
Средь бела дня ко мне подошла молодая, размалёванная женщина, безвкусно одетая, с коляской. В коляске сидел мальчик лет четырёх-пяти. Он плохо говорил, не мог ходить, и было непонятно, насколько хорошо понимает речь.
— Что с ребёнком?
— Инвалид.
— Это я вижу. Что говорят врачи?
— Ничего особенного. Говорят, что надо сдать его… Вылечить невозможно.
— Какие молодцы! Ну а ты?!
— А что я могу? Я даже не медсестра!
И она залилась слезами.
Краска потекла по щекам тёмными струйками, нос захлюпал, и мы замолчали.
Мальчик посмотрел на мать, потом на меня, качнул головой и стал показывать пальцем на голубя, приземлившегося возле коляски.
— Гули, гули… — сказала я.
— Ули… — повторил Артём.
Ирина проревелась, успокоилась и стала подтирать размазанную тушь, глядя в зеркало.
— Отец ребёнка где?
— Он с нами не живёт. Да и не жили мы. Так, встречались. Когда забеременела, сказала ему — и он исчез. Номер сменил.
— А мать с отцом?
— Меня у междугородной трассы нашли.
— Детдомовская, значит?
— Угу. Детдомовская. Когда выросла, пошла искать место под солнцем. Солнца достаточно, а места нет.
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— Устраивалась швеёй в ателье — выгнали, да и платили мало. Санитаркой тоже не сладко. Продавцом — надо хватку иметь. А я только поделки из бумаги делать умею, ну ещё из бисера плести всякое.
— Н-да уж. Не густо. У тебя круги под глазами. Зайдём в кафе, умоешься. Возьмём что-нибудь.
Мы вошли в кафе, заказали мороженое и сели за столик. Почти не разговаривая, умяли по хорошей порции и вышли уже в приподнятом настроении.
Договорились созваниваться.
Первые месяцы мы общались вне дома: ходили в цирк, в шашлычные, на детские площадки. Даже несколько раз были в церкви.
Потом я стала приглашать Ирину с Артёмом к себе.
Дома Артём мог ползать и играть. А вот Ирина беспокоила меня больше.
Она представляла собой целый комок комплексов: неуверенность в себе, боязнь будущего, нервозность, зависимость от чужого мнения… Даже с самым мелким выбором она не могла определиться.
Жила она в съёмной комнате на краю города у местной хозяйки, которая буйным нравом давно распугала всех, кто мог платить за постой по рыночной цене.
Хозяйке ничего не стоило съесть чужие продукты, взять с квартирантки деньги за ремонт крана или плиты, сменить замок и уйти в гости допоздна, не оставив ключа.
Если у неё случался приступ ярости, она могла вышвырнуть квартирантку за порог. Тогда Ирине срочно приходилось искать место для ночёвки.
Обычно этим местом становился подъезд.
А на следующий день жизнь снова входила в привычное русло.
Ирина платила за комнату мало, но эта сумма составляла половину её месячного жалования. Вторая половина уходила на жизнь.
При таком раскладе у этой девочки, кроме долгов, ничего своего появиться не могло.
Однажды я решила: девочку надо учить.
Ухаживать за собой, стирать вещи, мыть полы, выбирать средства гигиены и одежду. Короче говоря — учить жить.
На расстоянии этого не сделаешь.
Встал вопрос о переезде ко мне.
Решение далось нелегко. Я даже Рыжика спросила:
— Потянем ли мы всё это?
Рыжик сказал:
— Мяу.
А что? Я ещё хоть куда, Артёмка не крикливый. Даст Бог, справимся.
У хозяйки чуть не выпали оба глаза, когда я приехала на такси забирать молодёжь.
Это был единственный день, когда она действительно была готова воевать за квартирантку.
Дорожная сумочка с вещами Артёмки висела у меня на плече, а вещи Ирины, поместившиеся в два пакета, болтались на ручках коляски.
Сказать, что мы жили трудно, — это ничего не сказать.
Ирина была полной неумехой.
Мне требовались такт и терпение, чтобы научить её делать всё легко и быстро. Не раз я мысленно вспоминала её хозяйку и, громко выдохнув, молча улыбалась.
Через два месяца войны с Ириниными недостатками была одержана первая победа.
Девочка без напоминаний принимала душ, стирала и гладила вещи, мыла посуду, могла приготовить макароны и яичницу. Макияж стал не таким броским, а волосы она теперь приводила в порядок сразу после сна.
Хотелось большего.
Но Артёму тоже требовалось время.
Ему делали зарядку и контрастный душ, проводили ароматерапию и солнечные ванны, водили, держа за руки, по нагретой гальке, делали массаж, заставляли прыгать на маленьком батуте, придерживая его.
А вечерами, когда он смотрел подборку лучших советских мультфильмов, мы учились: я — терпению, Ирина — кухонным премудростям.
Когда по поварскому делу ей уже можно было ставить зачёт, Ирину взяли помощником повара.
Пока она была на работе, мы с Артёмом читали сказки, кормили птиц, ходили за покупками и играли.
Собирали ожерелья из бусин, строили крепости, рисовали человечков на картоне и вырезали их, лепили из пластилина корабли, клеили из бумаги парусники, завязывали на верёвочке узлы, устраивали театр теней и ели всякие вкусности, радуясь каждому достижению.
Конечно, Ирина уставала.
Но мы не сдавались.
Артёмку свозили на приём к костоправу. Тот покачал головой, сказав, что ребёнок маленький и может не выдержать болезненной процедуры.
Мы с Ириной придерживали Артёмку и молились. Доктор от нервного напряжения покрывался испариной, ребёнок плакал.
И всё же после пяти сеансов позвонки шейного и грудного отделов были поставлены на место.
Артём пошёл.
Мы были на седьмом небе от счастья.
Но это обстоятельство тут же обнаружило почти полное отсутствие у Артёма инстинкта самосохранения.
Он добирался до розеток, плиты, чайника, лез в холодильник и старался достать бытовую химию.
В выходные мы втроём посещали кафе, гуляли по набережной, катались на карусели или ходили в цирк.
По вечерам в будни, пока ребёнок был поглощён выкладыванием геометрических фигур, мы учились вязать: я — орнаменты несколькими цветами, Ирина — простые вещи чулочной вязкой.
Работая спицами, разговаривали о здоровье, профессиях и планах на жизнь, о мужчинах и воспитании детей.
А однажды у Артёма заболел живот.
Да так, что он стал кататься по полу и кричать.
Температура подскочила до тридцати девяти, и я вызвала скорую.
Ребёнка с мамой забрали.
Из приёмного покоя Артёмка быстро попал на операционный стол, где ему удалили аппендикс.
Операция прошла нормально, и я пошла с передачкой поддержать боевой дух молодого поколения.
А через несколько дней Артём вдруг произнёс:
— Бабушка, свари борщик. Тут совсем готовить не умеют.
Мы с Ириной переглянулись и тихо заплакали.
Теперь Ирина работает поваром в ресторане.
Артём учится в школе с математическим уклоном и занимается восточными единоборствами.
А я прогуливаюсь с Лапочкой — щенком таксы, которого мне подарил на день рождения внук.
Иногда думаю: всё-таки странная штука жизнь.
Я всего лишь хотела снова почувствовать себя нужной.
А в итоге получила дочь, внука и целую семью.
И, знаете, кажется, мне всё-таки очень повезло с тем объявлением.
