Ева сидела на подоконнике и болтала ногой, когда Марк впервые заговорил с ней не о работе. Она тогда только устроилась в отдел аналитики, а он, старший менеджер, показывал ей, где находится кофейный автомат и как обходить складские отчёты. Ей было двадцать четыре, ему тридцать четыре. Эта разница эта казалась ей тогда чем-то незначительным, вроде разницы между двумя сортами кофе, которые всё равно наливались из одной машины.
— Ты знаешь, что у меня жена и сын? — спросил он прямо.
Ева удивилась не самому факту, а тому, что он сказал это так, будто предъявлял пропуск на закрытую территорию, где ей, возможно, не стоило находиться.
— Знаю, — ответила она. — И что?
— И ничего. Просто чтобы ты знала.
Она тогда не придала значения. Через месяц они целовались в его машине на парковке торгового центра, и он говорил, что с женой всё давно закончилось, что они просто живут как соседи, что сын единственное, что их держит.
Ева слушала и кивала, потому что в двадцать четыре года очень легко веришь в то, что тебе говорят, особенно если говорят красиво и с грустью в голосе. У неё до него не было ни серьёзных отношений, ни даже намёка на них.
Он ушёл от жены через полгода. Ева потом много раз прокручивала тот момент, когда он объявил ей об этом — стоял в прихожей её съёмной квартиры, в куртке, с ключами в руке, и говорил, что решил, что больше так не может, это не её вина, он всё обдумал.
— Я не просила тебя, — сказала она тогда, и это была правда. — Ты уверен? Может, не надо так резко? У тебя сын, ему шесть лет, он не поймёт.
— Он поймёт, когда вырастет, — ответил Марк. — И потом, я не могу больше жить с человеком, которого не люблю. Это нечестно по отношению ко всем.
— Ты думаешь, я смогу жить с этим? Я буду знать, что ты ушёл от неё из-за меня, и это будет висеть на мне всю жизнь.
— Ева, послушай. Ты здесь ни при чём. У нас с Наташей всё шло к этому задолго до тебя. Ты просто оказалась в нужное время в нужном месте.
— Вот именно, — сказала она. — В нужное время в нужном месте. Как будто я просто обстоятельство.
Он тогда обнял её, и она позволила себя обнять. Уже знала, что не откажется от него, даже если попытается.
Через два месяца она переехала в квартиру, которую он снял специально для них двоих — светлую, с большой лоджией, где она потом поставила горшки с цветами. Родители её тогда долго молчали, а потом отец сказал: «Ты взрослая, тебе решать», и в этом «решать» было столько всего, что Ева предпочла не вслушиваться.
Первые годы были хорошими. Марк много работал, она занималась домом. Они ездили на море каждое лето, и Ева искренне верила, что они справятся со всем. Она научилась готовить его любимые щи, хотя до этого не умела даже чистить лук без слёз. Он хвалил её так, что она чувствовала себя если не идеальной женой, то точно на правильном пути к этому. Иногда, правда, на него находило — он мог сорваться на ровном месте, мог не прийти ночевать, мог неделю ходить мрачнее тучи. Сначала Ева думала, что это из-за развода, что он переживает, что ему нужно время. Потом поняла, что дело в другом: он пил.
Он стал исчезать на выходные, возвращаться под утро. Ева встречала его на пороге с вопросами, на которые он отвечал раздражением или молчанием. Она тогда ещё не знала, что делать, и звонила его другу, и просила помочь, и тот сказал: «Он всегда был таким, просто раньше держался».
Авария случилась зимой, на трассе, в гололёд. Марк был за рулём, пьяный, в машине ещё двое, все живы. Но его права забрали, а долг за разбитую машину висел на них два года.
Ева тогда впервые почувствовала, что тонет, но продолжала грести. Потому что рядом с ней был человек, которого она любила, и уже не знала, как можно по-другому.
Реабилитация была долгой. Он ездил в клинику три раза в неделю. Ева возила его туда, ждала в машине, читала книжки про созависимость и не узнавала себя в этих книжках. После реабилитации стало легче. Он бросил пить, стал больше времени проводить дома, и они даже заговорили о ребёнке. Ева к тому моменту уже понимала, что хочет этого, что готова. Ей не хватает чего-то маленького и тёплого в их квартире, где всё было слишком сложным.
Но беременность не наступала. Врачи разводили руками, говорили, что всё в порядке, что нужно просто подождать, что стресс мешает и надо меньше нервничать. Ева нервничала ещё больше. Она набрала вес, перестала выходить из дома без необходимости, и день за днём делала одно и то же — завтракала, убирала, готовила, ждала Марка с работы, ложилась спать. Первое ЭКО провалилось. Второе она даже не стала планировать.
Параллельно с этим тянулся другой сюжет, о котором Ева никому не рассказывала. Она нашла коробку в шкафу. Обычную картонную коробку, задвинутую на верхнюю полку, среди старых свитеров и зимних курток. В ней лежали фотографии. Марк и Наташа, молодая, смеющаяся, в свадебном платье. Марк с сыном на руках, ребёнок маленький, года полтора, в смешной шапке с помпоном. Открытки с признаниями в любви, аккуратный почерк, слова «люблю тебя больше жизни». Кружка с надписью «Лучшему папе на свете», которую, судя по всему, дарил ребёнок, и ещё одна, с инициалами, видимо, их общими.
Ева просидела над этой коробкой два часа. Она просто смотрела и пыталась понять, что чувствует, и не могла. А когда Марк вернулся с работы, она спросила:
— Зачем ты это хранишь?
Он посмотрел на коробку в её руках и пожал плечами.
— Это часть моей жизни. Я не могу просто выбросить фотографии сына.
— А открытки?
— Ева, это просто вещи. Я о них даже не вспоминаю.
— А я вспоминаю. Я каждую секунду вспоминаю, что у тебя было всё это до меня. Что она была первой. Что ты её любил так же, как меня, или сильнее, я не знаю. И я всегда буду второй.
Марк тогда разозлился. Он сказал, что она сама придумывает себе проблемы, что он ушёл от жены ради неё, что она должна быть благодарна, а не устраивать сцены из-за старых фотографий. Ева промолчала. Она научилась молчать, потому что говорить было бесполезно, а ссориться не хотелось.
Но мысли никуда не делись. Они крутились в голове постоянно, как заезженная пластинка. «А она готовила так же?», «А вы с ней так же проводили выходные?», «А она тоже засыпала на твоём плече перед телевизором?». Ева задавала эти вопросы сначала вслух, потом про себя, потом перестала задавать совсем, но ответы всё равно искала — в случайных фразах, в старых фотографиях, в том, как Марк иногда машинально называл её «Наташ», а потом поправлялся.
Она ненавидела Наташу. Ненавидела за то, что та была первой, за то, что у них была целая жизнь, которую Ева не могла ни отменить, ни переписать, ни даже просто забыть. Ненавидела за то, что та осталась в прошлом Марка. Она завидовала ей, хотя понимала, что завидовать пострадавшей стороне — это как минимум странно, и это понимание делало всё только хуже. Иногда, доведённая до отчаяния, она представляла, как встречается с Наташей и говорит ей что-то злое, обидное. И тут же ненавидела себя за эти мысли.
А потом ей прислал фотографию Стас. Общий знакомый, с которым они иногда пересекались на днях рождения, он работал с Марком в одном отделе. Ева знала, что он не стал бы врать или приукрашивать. На фото Марк стоял у входа в какой-то бар, обнимал темноволосую девушку в коротком пальто, и они смеялись. Девушка была молодой, лет двадцати восьми, не больше. Ева сразу узнала её — Лена, коллега Марка, она видела её на корпоративе год назад, и тогда Марк сказал, что Лена — просто хороший специалист, не более того.
— Ты уверен, что у них что-тоо есть? — спросила Ева у Стаса по телефону.
— Я не знаю, но думаю, к этому идет, — ответил он. — Извини.
— Давно это у них?
— Ева, я не знаю. Я не слежу за ним. Просто увидел и подумал, что ты должна знать.
— Спасибо, — сказала она и положила трубку.
Она не стала устраивать сцен. Не стала проверять телефон, задавать вопросы, на которые всё равно не получила бы честных ответов. Она просто наблюдала. Марк стал задерживаться на работе. Телефон он чистил постоянно, даже когда просто шёл в душ, и Ева видела, как он меняет пароль, хотя раньше они знали пароли друг друга.
— Ты что-то скрываешь, — сказала она однажды вечером, когда он вернулся в одиннадцатом часу.
— С чего ты взяла?
— С того, что ты врёшь. Я не знаю, о чём именно, но ты врёшь.
Марк наигранно хмыкнул.
— Ева, у нас всё давно не так, как было. Ты сама знаешь.
— И поэтому ты нашёл себе кого-то?
— Я не говорил, что нашёл.
— А тебе и не надо говорить. Я всё вижу. Ты думаешь, я не знаю, как ты выглядишь, когда врёшь? Ты так же врал про Наташу, когда говорил, что у вас всё закончено, а сам ещё жил с ней.
Он ничего не ответил. Просто прошёл в комнату, включил телевизор и сидел там до ночи. А Ева смотрела на своё отражение в тёмном окне и пыталась понять, где именно она свернула не туда. В какой момент её жизнь превратилась в ожидание, в подозрения, в тихую ненависть к женщине, которую она даже не знала.
Она встретила Наташу случайно, в торговом центре, в субботу, когда вышла за продуктами. Наташа шла с маленькой девочкой от второго брака и мальчиком — сыном Марка, который вырос, вытянулся, стал похож на отца. Рядом с ней шёл мужчина, её новый муж, и он что-то говорил, и Наташа улыбалась. Ева остановилась у витрины, делая вид, что рассматривает сумки, и смотрела, как Наташа разговаривает с сыном Марка, как берёт дочку за ладошку, а мужа под руку. В этой картине не было ни надрыва, ни боли, ни следов той катастрофы, которую Ева себе представляла.
Наташа выглядела спокойной. Она выглядела как женщина, которая пережила что-то тяжёлое, но выжила, и теперь у неё своя жизнь. Ева вдруг поняла, что за все эти годы ни разу не подумала о ней как о человеке. Только как о сопернице, как о тени, как о первой, которой она никогда не станет. И ещё она поняла, что Наташа, наверное, счастлива. А Ева не смогла. И уже не сможет.
Она вернулась домой и долго сидела в прихожей, не снимая пальто. Потом достала телефон и набрала номер Стаса.
— Так все-таки, у Марка роман с Леной? — спросила она без предисловий.
Стас помолчал.
— Да.
— И давно?
— Около года.
— Почему ты раньше не сказал?
— А что бы это изменило?
— Я не знаю. Может, я бы ушла раньше. Может, я бы не тратила бы жизнь на человека, который меня не любит.
— Ева, ты бы не ушла. Ты бы осталась и мучилась ещё сильнее. Я тебя знаю.
— Знаешь? — переспросила она. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ты знаешь Марка, а я просто женщина, которая живёт с ним.
— Это неправда.
— Правда. Все эти годы я была просто женщиной, которая живёт с Марком. Сначала той, ради которой он ушёл из семьи. Потом той, которая его вытаскивала из алкогольной зависимости. Потом той, которая не может родить. А теперь той, которую он обманывает. И я даже не знаю, кто я без него. Я не знаю, что я люблю, что мне нравится, чего я хочу. Я восемь лет жила его жизнью.
Стас долго молчал, а потом сказал:
— Ева, ты не разрушала их семью. Ты была молодой, ты верила ему. Это не твоя вина.
— Тогда почему мне так плохо?
Она не стала дожидаться ответа. Положила трубку, сняла пальто, прошла в комнату.
Дождалась пока Марк придет домой и сказала:
— Я знаю про Лену.
Он не вздрогнул, не побледнел, не начал отрицать. Просто посмотрел на неё так, как смотрят на человека, с которым давно всё решено.
— Я хотел сказать тебе сам.
— Когда? Через год? Через два?
— Не знаю. Я не хотел делать тебе больно.
— Ты не хотел делать мне больно, поэтому спал с другой женщиной? Ты серьёзно?
— Ева, мы давно живём как соседи. Ты сама это знаешь. После ЭКО ты закрылась, ты не хотела никуда ходить, ты не хотела ничего. Я пытался, но ты не шла навстречу.
— То есть это я виновата?
— Я не сказал, что ты виновата. Я сказал, что мы оба виноваты.
— Нет, — сказала Ева. — Это ты виноват. Ты ушёл от жены, потому что «не мог так больше», и что ты сделал? Ты сделал то же самое со мной. Ты нашёл себе новую, которая тебя вдохновляет, а я осталась здесь, с твоими старыми фотографиями и с чувством, что я недостаточно хороша. Я восемь лет пыталась быть той, ради которой ты всё бросил. А ты просто нашёл следующую.
Марк молчал. Он смотрел в пол и молчал, и это молчание было честнее любых слов.
— Я уеду к родителям, — сказала Ева. — Мне нужно подумать.
Она собрала сумку, вызвала такси и уехала. В машине она смотрела в окно на ночной город и думала о том, что Наташа, наверное, тоже когда-то вот так же жила с ощущением, что жизнь рухнула. И что она выжила. И что, может быть, Ева тоже выживет.
У родителей она почти не разговаривала. Мать делала вид, что всё нормально, отец молчал, и только на четвёртый день, когда Ева сидела на кухне с чашкой кофе, он сказал:
— Ты не обязана быть с ним.
— Я знаю, — ответила Ева.
— А по-моему, не знаешь.
Она не стала спорить.
Через неделю она вернулась. Марк ждал её.
— Я не хочу развода, — сказал он. — Я хочу попробовать всё исправить.
— А Лена?
— Я с ней поговорю.
— Ты с ней уже год. Ты не сможешь просто «поговорить».
— Смогу. Если ты дашь мне шанс.
Ева смотрела на него и понимала, что не верит ни единому слову. Но она также понимала, что у неё нет сил уходить прямо сейчас. Что ей нужно время, чтобы понять, чего она хочет, и что она больше не может жить в этом подвешенном состоянии, когда каждый день ожидание удара.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Я не знаю, смогу ли я тебе когда-нибудь доверять. Но я не хочу, чтобы наша жизнь закончилась на этом. Я хочу быть счастливой.
— Ева…
— Нет, подожди. Я не закончила. Я хочу, чтобы ты знал: я больше не буду винить себя за то, что ты ушёл от Наташи. Я больше не хочу быть второй.
Она вышла на лоджию, где всё ещё стояли горшки с цветами, которые она забывала поливать, и они засохли.
Она не знала, чем закончится эта история. Может быть, разводом, может быть, примирением. Но она точно знала одно: она больше не будет сравнивать себя с той, кто была до неё. Потому что её жизнь — это не вторая часть чьей-то чужой истории.
