Мой друг Виталик Собакин — да-да, фамилия у него такая, ирония судьбы, которую он сам всю жизнь отказывался признавать — кошек терпеть не мог. Это было не мимолётное раздражение, не каприз. Это была глубокая, выстраданная неприязнь. Виталик ненавидел кошек так, как некоторые ненавидят понедельники, варёную морковь — всем нутром, всеми фибрами, с полной самоотдачей.
Никакой аллергии у него не было. Но стоило Виталику оказаться в радиусе трёх метров от любого представителя семейства кошачьих, как его лицо приобретало выражение человека, съевшего лимон. Морщился он так, будто ему в нос подсунули носок после трёхдневного похода.
— Шерсть! — восклицал он, отряхиваясь, как будто его обсыпали пеплом. — Она везде! На мебели, на одежде, в воздухе! Я дышу шерстью!
Мяуканье Виталика особенно бесило. Он утверждал, что это не звук, а «акустическое насилие», и что любой кот мяукает исключительно с целью позлить лично его, Виталика Собакина. А уж их вечное желание ласкаться… О, это была отдельная тема.
— Ну зачем?! — вопрошал Виталик у вселенной, когда какой-нибудь дружелюбный кот пытался потереться о его ногу. — Я тебе не мама! Я тебе вообще никто! Иди отсюда, пушистый нахал!
И чтобы не нервировать Виталика, в домах, где мы собирались, кошек старались прятать по другим комнатам. Хозяева загоняли их в спальни, закрывали двери, ставили стулья у щелей. Словом, устраивали режим повышенной секретности, как будто скрывали государственную тайну. А Виталик, приходя в гости, первым делом оглядывался по сторонам и подозрительно принюхивался:
— Тут кошки были, да? Я чувствую!
— Виталик, это пахнет освежителем.
— Это да. Но всё равно чувствую запах кота.
Однажды на дне рождения у общих друзей кот хозяев, толстый рыжий наглец по кличке Борщ, умудрился выбраться из заточения и, не поняв, что перед ним за существо, запрыгнул Виталику на колени. Я никогда не забуду этот момент. Виталик замер. Его лицо медленно заливалось краской. Глаза расширились до размеров чайных блюдец. Он поднял руки вверх, как грабитель, которого поймали с поличным, и произнёс замогильным голосом:
— Уберите. Это. С. Меня.
Хозяйка бросилась спасать ситуацию. Но Борщ, почувствовав слабину, вцепился когтями в Виталиковы брюки и принялся мурлыкать с громкостью трактора. Виталик издал звук, который я могу описать только как «смесь визга и предсмертного хрипа», вскочил, и Борщ, описав в воздухе изящную дугу, приземлился на праздничный торт. Торт был со взбитыми сливками. Борщ стал белым. Виталик стал почти седым. Вечеринка закончилась.
С тех пор Виталик при встрече с любым котом рефлекторно поднимал руки вверх, как сдающийся в плен, и пятился к выходу, бормоча: «Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте».
Спустя годы у Виталика была дочка восьми лет — Соня, рыжая, веснушчатая и невероятно упрямая. Она унаследовала от отца характер, но, к его глубокому сожалению, не унаследовала кошконенавистничество. Наоборот. Соня обожала кошек с той же страстью, с какой Виталик их ненавидел. Она останавливалась у каждого подъезда, где сидел кот, гладила каждого уличного мурлыку, рисовала котов, лепила котов из пластилина, вырезала котов из бумаги и вешала их на холодильник.
— Папа, а можно нам котика? — спрашивала она каждое утро.
— Нет.
— А если маленького?
— Нет.
— А если очень маленького?
— Соня, проси что хочешь. Пони, попугая, слона. Только не это.
Жена Виталика, Лена, тоже умоляла. Она подходила с научной стороны: рассказывала про пользу кошек для психики, про то, что они снижают стресс и продлевают жизнь. Показывала фотографии в интернете: вот котик спит в корзинке, вот котик умывается, вот котик сидит на подоконнике с бантиком. Виталик смотрел на фотографии как на документальные кадры военных преступлений.
— Лена, — говорил он, — ты меня не переубедишь. Кот — это шерсть, это запах, это лоток, это мяуканье в четыре утра, это порванные шторы и разбитые вазы. Я этого не переживу. Я умру молодым. Ты хочешь, чтобы Соня росла без отца?
— Виталик, ты преувеличиваешь.
— Я не преувеличиваю! У меня был опыт! В детстве у бабушки был кот Васька, и этот Васька спал у меня на голове! Прямо на лице! Я чуть не задохнулся! Мне шесть лет было, а я до сих пор помню эти усы в носу!
Лена вздыхала и уходила. Соня тоже вздыхала, но не сдавалась. Она рисовала плакаты: «Кот — лучший друг человека!», «Котики — это счастье!». Виталик срывал плакаты с холодильника и вздрагивал.
— Ты посмотри, как она пишет, — говорил он мне по телефону. — «Папа, будь человеком». Это шантаж! Это эмоциональный терроризм! Ей восемь лет, а она уже умеет манипулировать!
— Может, правда заведёте? — осторожно спрашивал я. — Ну, для ребёнка же.
— И ты туда же! — кричал Виталик. — Предатель! Я тебя знаю двадцать лет, а ты уговариваешь меня на какого-то усатого паразита!
И вот однажды, в пятницу вечером, когда Виталик блаженно развалился на диване с пультом в руке и предвкушал тихий семейный вечер, входная дверь открылась с таким грохотом, будто в квартиру ворвался отряд спецназа. В коридоре стояла Соня — раскрасневшаяся, счастливая, с глазами, горящими как два фонарика, — и в её руках трепыхался комок грязи. Комок грязи мяукал. Тихо, жалобно и очень убедительно.
— Папа! — закричала Соня. — Смотри, кого я нашла! Он сидел у мусорных баков! Он голодный! Он замёрз! Его надо спасти!
Виталик поднял глаза от телевизора. Пульт выпал из его руки. Лицо приобрело цвет старого кирпича.
— Что… это… такое? — произнёс он по слогам.
— Это котёнок! — гордо сказала Соня. — Я назвала его Пельмень!
— Пельмень, — повторил Виталик. — Пельмень.
— Он серенький, только грязный. И у него, кажется, блохи. И ещё он немного хромает. И, по-моему, у него что-то с глазом. Но это всё пройдёт!
Виталик встал с дивана медленно, как человек, которого разбудили посреди ночи и сообщили, что началась война.
— Соня, — сказал он ледяным голосом, — вынеси это на улицу. Немедленно.
— Папа!
— Немедленно!
— Я его не брошу! Он умрёт!
— Он умрёт у нас дома! От моей руки!
На шум выбежала Лена. Увидев котёнка, она всплеснула руками, но, заметив выражение лица мужа, мгновенно перестроилась:
— Виталик, успокойся. Давай не будем травмировать ребёнка. Соня, что это за котёнок?
— Я его спасла! Он сидел у баков, весь в объедках, дрожал! Я не могла пройти мимо!
Виталик метался по коридору, как тигр в клетке:
— Я же говорил! Я же просил! Никаких котов! Я что, непонятно выражаюсь?! Я тогда уйду из дома! Я сниму квартиру или буду жить в машине! Я буду жить в шалаше, в конце концов! Только без этого!
— Виталик, — сказала Лена спокойно, — давай решим это цивилизованно. Ребёнок принёс котёнка. Котёнок грязный, вшивый и, судя по всему, больной. Мы не можем его просто выкинуть — это будет жестоко. Давай мы его отмоем, вылечим и отдадим хорошим людям. Я знаю нескольких желающих.
Виталик замер.
— Хорошим людям?
— Да. Хорошим, ответственным людям, которые любят кошек и умеют за ними ухаживать. Мы найдём ему дом.
— И сколько это займёт?
— Ну… — Лена задумалась. — Неделю. Максимум две.
Виталик посмотрел на Соню. Соня смотрела на него глазами кота из «Шрека». Виталик посмотрел на котёнка. Котёнок посмотрел на Виталика и издал звук, который можно перевести только как «только не выкидывай меня, пожалуйста». Виталик почувствовал, что его броня даёт трещину.
— Ладно, — сказал он мрачно. — Даю неделю. Одна неделя. Потом — чтобы духу его здесь не было. И чтобы он ко мне не подходил! И чтобы не мяукал! И чтобы шерсть за собой убирал!
— Папа, он же не умеет убирать шерсть!
— Вот пусть научится! Это, в конце концов, вопрос мотивации!
Пельменя отмыли. Это была эпопея, достойная отдельного фильма. В первые три захода вода в тазике становилась чёрной, как нефть. Котёнок орал так, будто его резали. Виталик сидел в соседней комнате с наушниками, но даже сквозь музыку слышал эти вопли и вздрагивал.
— Это не котёнок, — говорил он. — Это сирена. Это акустическое оружие. Это, в конце концов, нарушение прав человека! Я имею право на тишину!
— Виталик, — отвечала Лена из ванной, — потерпи. Он просто боится.
— Я тоже боюсь! Я боюсь за свой рассудок!
После купания выяснилось, что котёнок на самом деле не серый, а дымчатый, с белыми лапками и белым пятном на груди. А ещё у него оказалась слёзная железа, которую надо было лечить, и блохи, которых надо было выводить, и хромота, которая, к счастью, прошла сама.
— Это подозрительно, — сказал Виталик, глядя на обработанного котёнка. — Слишком красивый. Наверняка какой-то подвох.
— В смысле? — не поняла Лена.
— В смысле, что он притворяется. Он хочет, чтобы мы его полюбили. Это стратегия, план.
— Виталик, это котёнок.
Первые дни Виталик держал оборону. Он ходил по квартире, как сапёр по минному полю, обходя котёнка по широкой дуге. Он требовал, чтобы дверь в спальню была плотно закрыта. Он проверял, не осталось ли шерсти на его кресле, и, найдя одну-единственную волосинку, устраивал целую трагедию:
— Вот! Я же говорил! Он везде! Он телепортируется! Он захватывает пространство! Это акт агрессии!
Котёнок, которого Соня упорно называла Пельменем, вёл себя на удивление благородно. Он не лез к Виталику. Он вообще, казалось, понимал, что этот большой дядька с сердитым лицом — не его территория. Пельмень спал на диване рядом с Соней, играл с фантиками, ловил мух и тихо мурлыкал на руках у Лены. Виталик из своего кабинета прислушивался к этому мурлыканью и морщился:
— Это гипноз. Он всех нас гипнотизирует. Я не поддамся.
Однако к концу первой недели произошло нечто странное. Виталик стал… засматриваться. Сначала он смотрел на котёнка исподлобья, украдкой, как смотрят на подозрительного незнакомца в метро. Потом стал задерживать взгляд. Потом замечать, какой у него пушистый хвост и прислушиваться, как он мурлычет.
— Он, между прочим, нормально мурлычет, — сказал он однажды вечером, делая вид, что говорит это просто так, для порядка. — Не слишком громко. Уровень шума в пределах допустимого.
Лена и Соня переглянулись, но промолчали. Они понимали: главное — не спугнуть.
На восьмой день Виталик вышел из спальни и увидел, что Пельмень сидит в коридоре и смотрит на дверь. Просто сидит и смотрит. Без мяуканья, без ласки, без попрошайничества. Виталик остановился.
— Чего тебе? — спросил он подозрительно.
Пельмень моргнул.
— Я не буду тебя гладить, — сказал Виталик. — Я не люблю кошек. Ты меня не переубедишь.
Пельмень сел, обвив лапки хвостом, и продолжал смотреть.
— И не смотри на меня так. Это не сработает. У меня иммунитет. У меня стальная воля. У меня…
Пельмень тихо, почти неслышно, мурлыкнул. Один раз.
Виталик сглотнул.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Один раз почешу за ухом. Но только для того, чтобы ты перестал смотреть на меня своими глазищами. Это не потому что ты мне нравишься. Это… это… научный эксперимент. Да. Эксперимент.
Он присел на корточки и осторожно, двумя пальцами, почесал котёнка за ухом. Пельмень зажмурился и заурчал громче. Виталик выпрямился и быстро ушёл в спальню, бормоча под нос:
— Ничего такого. Это был эксперимент. Чисто научный. Я просто проверял гипотезу.
Прошёл год. Я приехал к Виталику поболтать, выпить и закусить, вспомнить старые времена.
Открыла Лена.
— Проходи! — сказала она с улыбкой.
Я стал озираться: а где же мой друг? Обычно Виталик встречал меня лично, с криком «Наконец-то!», с объятиями, с вопросом, принёс ли я что-нибудь вкусное. Сейчас в коридоре никого не было.
Лена с Соней улыбнулись и шепотом сказали:
— Идём, покажем…
Мы прошли к спальне, где Виталик работал за компьютером. Я остановился:
— Слушайте, если он работает, я не буду мешать.
Соня захихикала беззвучно и приоткрыла дверь.
В щель я увидел Виталика. Он сидел в кресле спиною ко мне. На коленях у него лежал Пельмень — уже не котёнок, а огромный, пушистый, дымчатый котяра с белой манишкой и наглыми глазами. Виталик гладил его одной рукой, а другой чесал за ухом. И произносил очень странные вещи:
— А чьи тут лапки? А у кого такая шёрстка? А кто любит папу, ммм? Кто самый хороший мальчик на свете? Кто у нас пушистый зайчик? А кто сладкий пельмешек, самый-самый любимый котик?
Я замер. Я не верил своим ушам.
— А кто у нас кушает хорошо? А кто не дерёт диван?
Пельмень мурлыкал так, что дрожали стены. Виталик утыкался носом в его шерсть и продолжал:
— А кто у нас папин любимый?
Соня прикрыла дверь.
— И так постоянно! — прошептала она с возмущением. — Он мне не даёт играть с котом! Говорит: «Пельмень устал, Пельмень отдыхает, Пельмень сейчас со мной». Он его украл! Он его у меня украл!
Лена вздохнула:
— Он теперь с ним разговаривает больше, чем со мной.
Я не выдержал и расхохотался. Виталик услышал, обернулся, и его лицо приобрело цвет спелой свёклы.
— Ты… ты давно там стоишь? — спросил он.
— Достаточно давно, — ответил я, вытирая слёзы. — «Сладкий пельмешек»? Серьёзно?
— Это… это не то, что ты думаешь!
— А что это?
— Это… научный эксперимент!
— Год?
— Эксперимент затянулся! Бывает! Наука штука сложная!
Пельмень тем временем спрыгнул с его колен и подошёл ко мне. Обнюхал мои брюки, потёрся о ногу и посмотрел с достоинством: мол, я тут главный, ты учти.
— Он тебя проверяет, — сказал Виталик с гордостью. — Он всех проверяет. Если он тебе доверяет — значит, ты хороший человек. Если нет — значит, тебе здесь не место.
— А если я ему не понравлюсь?
— Тогда я тебя выставлю за дверь. Пельмень плохих людей не любит.
Я присел и почесал Пельменя за ухом. Тот зажмурился и заурчал.
— А, — сказал Виталик с облегчением. — Ну, значит, ты проходишь. Пельмень тебя одобрил. Можешь остаться.
За ужином Виталик рассказывал про Пельменя. Я узнал, что Пельмень любит спать на стиральной машине, потому что она вибрирует. Что он умеет открывать дверцы шкафов. Что он не ест рыбу, но обожает оливки. Что он встречает Виталика с работы у двери и провожает в туалет. Что он спит на его кресле, когда Виталик работает, и Виталик не может его согнать.
— А как же шерсть? — спросил я. — Ты же её ненавидел.
— Шерсть — это ерунда, — махнул рукой Виталик. — Я купил специальную щётку и робот-пылесос. А ты слышал, как он мурлычет? Это лучше любого лекарства. Это, я тебе скажу, терапия. Бесплатная. Научно доказанная.
— А мяуканье?
— Мяуканье — это язык. Это общение. Это, можно сказать, межвидовая коммуникация. Я его понимаю. Вот когда он говорит «мяу» — это «покорми». Когда «мяу-мяу» — это «поиграй». А когда «мяу-мяу-мяу» — это «я тебя люблю, папа». Или «дай оливку». Тут надо по контексту смотреть.
Лена закатила глаза:
— Вчера он сказал: «Пельмень, не слушай её, она тебе не мама».
— А кто мама?
— Я мама! — сказал Виталик. — Я и папа. Я единственный, кто его по-настоящему понимает.
Я шёл домой и смеялся. Смеялся над Виталиком, над Пельменем, над всем этим безумием, которое называется любовью.
И знаете что? Я тоже завёл кота. Но это уже совсем другая история.
