1980 ГОД.
Желтый «ЛиАЗ» уже прикрывал двери, когда Танька Сомова, запыхавшаяся, с растрепавшейся косой и съехавшим набок коричневым ранцем, в последний момент втиснулась в салон. Двери с шипением сомкнулись за её спиной, автобус дернулся и покатил по маршруту. Танька стояла, привалившись к поручню, и пыталась выровнять дыхание.
Отдышавшись, она поправила фартук – белый, накрахмаленный, с оборкой по краю. Провела ладонью по косе, проверяя, на месте ли бант, и, убедившись, что светлый капроновый бант держится, зажала в кулачке пятикопеечную монету.
В автобусе было полупусто – утренний час пик ещё не начался, и Танька прошла вперёд, к кассе, что крепилась возле кабины водителя. Опустила монетку в прорезь, услышала, как она звякнула внутри, и оторвала билет от рулона. Отвела взгляд в сторону, уставилась на окно, за которым проплывали дома.
Она загадывала желание.
Делала это всегда одинаково – сначала придумывала, что попросит у судьбы, а потом, только когда желание было готово, опускала глаза на билет и проверяла, счастливый ли он. Если сумма первых трёх цифр совпадала с суммой последних трёх, значит, быть желанию. Значит, всё сбудется.
Таня знала, что многие считают эту примету глупостью, но девочка верила. Верила так, как умеют верить только дети – всем сердцем.
Сегодня она загадала цирк. В город приехал настоящий цирк с тиграми и акробатами, афиши висели по всему центру. Танька каждый день, проходя мимо, останавливалась и разглядывала нарисованных зверей, представляя, как они выступают на арене. Родители обещали подумать, но в их «подумаем» Танька уже давно научилась слышать «вряд ли». Денег в семье было немного.
Девочка разжала пальцы и посмотрела на билет.
Посчитала цифры. Счастливый!
Танька удержалась, чтобы не подпрыгнуть прямо здесь, посреди автобуса. Она же пионерка, серьёзная девочка, а не какая-нибудь малышня из первого класса. Поэтому просто улыбнулась.
Впереди была целая жизнь. Длинная, светлая, наполненная радостями и событиями. Сколько ещё счастливых билетов выпадет ей за эту жизнь! Сколько желаний сбудется!
В выходные они пойдут в цирк. Танька съест билет и будет ждать субботы с замиранием сердца.
Она смотрела в окно и думала о том, какие красивые тигры и как, наверное, страшно и весело смотреть на них из первого ряда.
НАШИ ДНИ.
Григорий Савельевич Круглов с силой ударил ногой по колесу своего ПАЗа, и старенький автобус отозвался дребезжащим звуком, будто обиделся.
– Ну что ты, что ты, – пробормотал Гриша, обращаясь не то к автобусу, не то к самому себе. – Не на тебя злюсь.
Он злился на начальство, которое уже третий месяц кормило его завтраками. Двигатель требовал капитального ремонта, это понимал любой пацан, хоть раз державший в руках гаечный ключ, а денег на ремонт не выделяли. Гриша писал заявки, ходил к начальнику автопарка, даже пытался объяснять, что автобус вот-вот встанет на маршруте, но его вежливо выпроваживали за дверь с обещаниями «решить вопрос в ближайшее время».
Ближайшее время тянулось с весны.
Гриша ещё раз пнул колесо и полез в кабину. Старый ПАЗ скрипел всеми своими немногочисленными сочленениями, коптил небо и дышал на ладан, но Гриша любил его той странной, необъяснимой любовью, какой мужчины иногда привязываются к технике.
Он сел за руль, завёл двигатель, прислушался к его рокоту и вздохнул.
– Ничего, старик, – сказал он автобусу, – прорвёмся.
Гриша работал на этом маршруте уже много лет, с тех пор как вернулся из армии. И за эти годы выучил дорогу наизусть – каждую выбоину, каждую трещину в асфальте, каждый поворот. Он знал, где нужно сбавить скорость, чтобы не растрясти пассажиров, и где можно прибавить, чтобы успеть на зелёный. Автобус был его вторым домом, а пассажиры – почти родственниками, хотя Гриша и не любил это признавать.
В последние годы он вообще не любил много разговаривать. Жизнь потрепала его изрядно, и от былой общительности осталась разве что привычка буркнуть что-то в ответ на приветствие да кивнуть знакомому. Пассажиры его знали, привыкли к мрачному виду и не лезли с разговорами. А те, кто пытался, быстро понимали, что водитель не в настроении, и отставали.
Впрочем, находились и такие, кого смурным лицом было не пронять.
На остановке «Советская» всегда входила одна бабушка – маленькая, сухонькая, с авоськой. Звали её Марья Петровна, и была она настолько разговорчивой, что Гриша иногда всерьёз задумывался, не подрабатывает ли она где-нибудь диктором, уж больно бойко у неё язык подвешен.
– Ой, Гришенька, – начинала она с порога, – а вы представляете, что вчера было?
И дальше следовал подробный отчёт о вчерашнем дне Марьи Петровны, начиная с того, как её кот Барсик опрокинул банку с вареньем, и заканчивая тем, как соседка из третьей квартиры купила новое пальто, хотя пенсия у неё, сами понимаете, какая. Гриша кивал, не вслушиваясь, иногда вставлял дежурное «да что вы» и «надо же», а потом неизменно говорил:
– Марья Петровна, вы меня отвлекаете, мне за дорогой следить надо.
Бабушка понимающе кивала и перебиралась вглубь автобуса, но на следующий день всё повторялось снова.
Сегодня Гриша подъезжал к «Советской» с тайной надеждой, что Марья Петровна никуда не поедет. Надежда, впрочем, была слабой. Он давно убедился, что эта женщина ездит по одному и тому же маршруту каждый божий день, будто у неё там служба.
Но на остановке её не было. Вместо неё вошли другие пассажиры – женщина с сумкой, двое парней в наушниках, старик с газетой. И Гриша уже собирался закрывать двери, когда заметил ещё двоих: молодую женщину и её мать.
Он знал их. Точнее, знал мать – женщину лет шестидесяти, которая раньше ездила на работу каждое утро, а в последние месяцы появлялась всё чаще с дочерью, которая поддерживала её под локоть при посадке. Гриша помнил её ещё цветущей, энергичной, со звонким голосом, которым она когда-то переговаривалась с другими пассажирами. Теперь она выглядела иначе – осунувшаяся, бледная, с потухшим взглядом, и каждый шаг давался ей с трудом.
– Осторожно, мама, – говорила дочь, придерживая её за руку.
Мать молчала, только кивала и медленно поднималась по ступенькам, держась за поручень.
Гриша смотрел на неё и думал о том, что жизнь штука несправедливая. Вот он жалуется на двигатель, на начальство, на то, что автобус старый, а у кого-то проблемы посерьёзнее.
Дочь женщины купила два билета. Один отдала матери и та крепко зажала его в ладони, глядя куда-то вдаль.
– Мам, садись, – сказала дочь, и парень на переднем сиденье тут же вскочил, уступая место.
Женщина села, но билет из руки не выпустила.
Гриша тронулся с места и продолжил маршрут, а мысли его вернулись к собственным проблемам, которых было хоть отбавляй.
Год назад от него ушла жена.
Он знал, что это случится, – знал давно, может, года три или четыре, с тех пор как заметил перемены в её поведении. Она стала позже возвращаться с работы, чаще задерживаться «у подруги», реже смотреть ему в глаза. Гриша не был дураком, он всё понимал, но молчал. Потому что любил её, любил так, как умеют любить простые мужики, тихо, без романтических жестов, просто живя с человеком и считая его частью себя.
Когда она сказала, что уходит, он не удивился.
Удивился другому – тому, что она не забирает сына.
– Гриш, ты пойми, – говорила она, стоя в прихожей с чемоданом в руках, и голос её звучал жалобно, будто она просила прощения, – у Сашки сейчас переходный возраст, его и так колбасит. Ему будет тяжело с моим… ну, ты понимаешь. Я не говорю, что оставляю его навсегда. Заберу, но потом, когда он привыкнет.
Она смотрела на Гришу своими голубыми глазами, в которых он когда-то тонул, и ждала, что он скажет что-нибудь – обвинит, упрекнёт, устроит скандал. А Гриша молчал. Смотрел на неё и молчал, потому что говорить было нечего.
Сашка, стоявший в дверях своей комнаты, слышал всё.
– Мам, ты серьёзно? – спросил он, и в его голосе было столько недетской горечи, что у Гриши что-то оборвалось внутри. – Ты меня оставляешь?
– Сашенька, сыночек, – жена шагнула к нему, протягивая руки, – ты не понимаешь…
Но сын отшатнулся, и она замерла с протянутыми руками, будто наткнулась на невидимую стену.
– Не надо, – сказал Сашка тихо. – Просто уходи.
Она ушла. Забрала все свои вещи – до последней заколки, до последнего флакона духов, – и уехала к человеку, которого ни Гриша, ни Сашка никогда не видели.
Через месяц она позвонила. Сказала, что всё хорошо, но она скучает. Сашка слушал молча, а потом передал трубку отцу и ушёл в свою комнату.
Больше она не звонила.
С того дня, как мать ушла, Сашка будто сорвался с цепи. Если раньше он был обычным подростком, то теперь превратился в настоящую головную боль. Он прогуливал школу, возвращался домой поздно, иногда не возвращался вовсе. От него пахло табаком. Учителя звонили раз в две недели, и каждый раз это был новый повод для головной боли: то Сашка нагрубил учительнице, то подрался с одноклассником, то сорвал урок, то не пришёл на контрольную.
Гриша пытался с ним разговаривать. Сначала спокойно, потом просто орал, потому что не знал, как ещё до него достучаться. А Сашка огрызался, уходил, хлопал дверью.
На прошлой неделе сын не пришёл ночевать.
Гриша обзвонил всех его друзей, и к полуночи нашёл его у Димы, приятеля из параллельного класса. Родители Димы, интеллигентные люди в очках, искренне полагали, что мальчик отпросился у отца, и очень удивились, когда Гриша заявился за сыном после двенадцать ночи.
– Саша, – сказал он, стоя в дверях чужой квартиры и стараясь не смотреть на Димину мать, которая смотрела на него с сочувствием и осуждением одновременно, – домой. Быстро.
Сашка вышел, набычившись, и всю дорогу домой они шли молча. Гриша чувствовал, как в нём закипает злость, как она поднимается откуда-то из живота, заполняет грудь, сжимает горло. Ему хотелось закричать, ударить кулаком по стене, сделать хоть что-нибудь, чтобы выплеснуть это напряжение.
Дома он всё-таки не сдержался.
– Ты что творишь? – заорал он. – Ты понимаешь, что я с работы, я устал,но ношусь по городу, ищу тебя, как какого-то… – он не нашёл слова и замолчал, чувствуя, как злость уходит, оставляя после себя только усталость.
Сашка стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него с вызовом, но в глазах его было что-то ещё. Что-то, чего Гриша не хотел замечать, потому что это было слишком больно.
– Ну ударь, – сказал Сашка тихо. – Ударь, чего ты ждёшь? Я же вижу, что хочешь.
– Саша…
– Думаешь, я не знаю, что ты меня винишь? – продолжал сын, и голос его внезапно задрожал. – Мать меня не забрала, и теперь тебе приходится со мной возиться, тратить на меня деньги. Я же обуза для тебя, да? Признайся!
Гриша смотрел на него и не узнавал. Это был его сын, его Саша, которого он носил на руках, когда тот был совсем маленьким, которому читал на ночь книжки, с которым они вместе чинили велосипед. И этот же сын сейчас стоял перед ним, сжав кулаки, и кричал ему в лицо слова, от которых хотелось завыть.
– Ты что такое говоришь? – начал Гриша, но Сашка уже не слушал.
– У других родители как родители! – выкрикнул он. – У Димы отец с ним в шахматы играет, у Витьки мать пирожки печёт по выходным. А у меня что? Мать сбежала, а отец только орать умеет!
Он развернулся и ушёл в свою комнату.
Гриша стоял посреди коридора, смотрел на закрытую дверь и думал о том, что, наверное, Сашка прав. Он действительно не умел играть с сыном в шахматы, не умел печь, не умел говорить те слова, которые, наверное, нужно говорить. Он умел только крутить баранку, приносить домой деньги и надеяться, что этого достаточно. Но, видимо, этого было мало.
Гриша пошёл в свою комнату, лёг, не раздеваясь, и пролежал без сна до утра, слушая, как за стеной ворочается сын.
На следующий день Гриша, отработав утреннюю смену, пошёл в столовую при автопарке. Взял борщ и сел за столик у окна.
Мужики из автопарка, проходившие мимо с подносами, кивали ему, но никто не подсаживался. Видели, что Гриша не в настроении, а связываться с человеком, у которого на лице написано «не подходи», никому не хотелось.
Гриша хлебал борщ и думал о Сашке. Мысли были мрачные, одна другой тяжелее. Он вспоминал вчерашний разговор, и слова сына, и то, как Сашка смотрел на него будто на чужого. И от этого становилось так тошно, что кусок в горло не лез.
– Можно?
Гриша поднял голову и удивился. Перед ним стояла молодая женщина. Та самая, что сегодня утром сопровождала мать до остановки.
– Чего тебе? – спросил Гриша грубовато, потому что не любил, когда его беспокоили.
– Я хотела поговорить, – сказала она и, не дожидаясь разрешения, села напротив. – Меня Оля зовут. А вы водитель автобуса, на котором мы с мамой ездим. Я спрашивала в автопарке, мне сказали, что вы здесь обедаете.
– Ну, допустим, – Гриша отложил ложку. – Дальше что?
Оля помолчала, собираясь с духом. Было видно, что она нервничает – пальцы теребили салфетку, глаза бегали.
– Понимаете, – начала она, – моя мама… она больна. Рак. Четвёртая стадия, метастазы. Она проходит химиотерапию, уже седьмую по счёту, но ничего не помогает. Врачи говорят, что осталось недолго, может, два месяца, может, меньше.
Гриша смотрел на неё и не понимал, зачем она ему это рассказывает. Они же не знакомы. Он ей никто. Он просто водитель, который каждое утро возит её мать в онкоцентр.
– Соболезную, – сказал он. – Но чем я-то могу помочь?
– Вы можете подсунуть маме счастливый билет? – выпалила Оля и покраснела, будто сказала что-то неприличное. – Я знаю, как это звучит. Глупо, наверное. Но для мамы это не глупость. Она с детства верит в счастливые билеты. Ещё с тех пор, как была школьницей, она покупала билет в автобусе, загадывала желание и верила, что оно сбудется. И оно сбывалось. А теперь… – Оля запнулась, и глаза её заблестели. – Теперь она загадывает одно и то же желание каждый раз. Она хочет выздороветь. Она не говорит об этом, но я знаю. Я вижу, как она смотрит на билет, как зажимает его в руке. Она верит, что если попадётся счастливый билет, то болезнь отступит. Это её единственная надежда. И я подумала… я подумала, может, вы могли бы…
– Вы что, серьёзно? – Гриша не выдержал и засмеялся, но смех получился злым, ехидным, каким-то уродливым. – Вы серьёзно думаете, что я могу подсунуть вашей маме счастливый билет, и она от этого выздоровеет? Рак четвёртой стадии, а вы мне про билетики?
Оля дёрнулась, будто её ударили.
– Я не говорила, что она выздоровеет, – сказала она, и в голосе её появилась горечь. – Я просто… я хотела, чтобы у неё была надежда. Хоть какая-то. Вы не понимаете, каково это – смотреть, как твоя мать угасает, как она молчит, не жалуется, но ты видишь, что ей больно и страшно. Она боится умирать. И единственное, что ей помогает, – это вера в то, что если попадётся счастливый билет, она не умрёт. Глупо, да? Наверное, глупо. Я и сама понимаю, что это не поможет. Но что мне ещё делать? Что?!
Она замолчала, и стало слышно, как кто-то гремел подносом.
Гриша смотрел на неё и чувствовал, как в нём поднимается что-то похожее на стыд. Он только что высмеял женщину, которая пришла к нему с просьбой, может, и странной, но продиктованной отчаянием. Он, который сам вчера орал на собственного сына, который не знает, как справиться со своей жизнью, смеётся над чужой болью.
– Извините, – сказал он, но получилось неубедительно. – Я не хотел…
– Не надо, – Оля поднялась, и стул под ней скрипнул по линолеуму. – Зря я пришла. Я так и думала, что вы не поймёте. Такой человек, как вы, никогда не поймёт.
Она ушла, а Гриша остался сидеть, глядя на борщ.
После обеда Гриша вышел на маршрут, и мысли его, вопреки всему, вернулись к разговору с Олей. Он вспоминал её лицо, её глаза, в которых была такая боль, что ему стало не по себе. И вспоминал её мать – женщину, которая каждое утро ездила в онкоцентр и зажимала в руке билет, будто он мог её спасти.
Гриша взял рулона и вдруг, сам не понимая зачем, посмотрел на крайний билет.
Три и шесть. Шесть и три. Счастливый.
Он замер, глядя на бумажку в руке. Вот он, счастливый билет. Тот самый, о котором говорила Оля. Тот самый, который её мать ждёт каждое утро.
– Вы дадите мне билет или нет? – раздался ворчливый голос, и Гриша поднял голову. Перед ним стоял пожилой мужчина с протянутой рукой.
– Сейчас, – Гриша убрал рулон со счастливым билетом в сторону и достал новый.
Наутро Гриша подъехал к «Советской» и стал ждать.
Мать и дочь появились, как обычно. Женщина выглядела ещё хуже, чем вчера – бледная, с синяками под глазами, она шла медленно, опираясь на руку дочери. Оля что-то тихо говорила ей, и женщина кивала, но было видно, что ей тяжело.
Они вошли в автобус, и женщина, как всегда, направилась к водителю. Гриша, чувствуя себя последним идиотом, сделал то, что задумал: достал рулон со счастливым билетом и оторвал от него.
Женщина дала монеты, и Гриша протянул ей билет.
Она взяла его, отвела глаза, как делала всегда, и прошла вглубь салона. Гриша смотрел в зеркало заднего вида и видел, как она садится на свободное место, как дочь садится рядом, как женщина разжимает пальцы и смотрит на билет.
И вдруг лицо её изменилось.
Она улыбнулась, будто не веря своим глазам, и в глазах её появилось что-то, чего Гриша не видел раньше, – надежда. Надежда, которая озаряет человека изнутри.
Она что-то сказала дочери, и Оля посмотрела на билет, потом на мать, и на её лице отразилось такое облегчение, будто она только что увидела чудо.
На остановке «Ракита» они вышли. Оля, проходя мимо кабины, остановилась и посмотрела на Гришу. В её глазах были слёзы, но она улыбалась.
– Спасибо, – сказала она одними губами.
Гриша кивнул и тронулся с места. Сам думал о том, что не сделал ничего особенного. Просто отдал бумажку с цифрами. Просто дал человеку надежду. Это же так мало… и так много.
Тот день стал переломным для Гриши.
Он сам не понимал, что изменилось, но что-то изменилось. Может быть, дело было в том, что он увидел улыбку женщины, которая знала, что умирает, и вдруг понял, что его собственные проблемы не такие уж и страшные. А может, дело было в чём-то ещё, но вечером, возвращаясь домой, Гриша зашёл в магазин и купил вафельный торт.
Сашка любил вафельные торты. Любил в детстве, когда ему было лет десять, и мама всегда покупала их по выходным. Гриша не знал, любит ли сын их сейчас, но купил.
Дома было тихо. Сашки не было, и Гриша, положив торт на стол, сел ждать. Он не знал, что скажет сыну, когда тот придёт, но чувствовал, что сегодня что-то должно измениться.
Сашка вернулся почти в двенадцать. Вошёл, готовый к скандалу, с обычным своим вызывающим видом. Увидев отца, сидящего за столом с тортом, остановился в дверях.
– Ты чего? – спросил он настороженно.
– Садись, – сказал Гриша. – Есть будем.
– Это торт? – Сашка подошёл ближе, будто не верил своим глазам. – Вафельный?
– Вафельный.
Сашка сел на табуретку, глядя на торт так, будто это было что-то невиданное.
– Праздник какой-то? – спросил он.
– Нет, – Гриша покачал головой. – Просто подумал, что мы давно не пили чай вместе.
Сашка молчал, и Гриша видел, как сын напряжён. Он готовится к тому, что сейчас начнётся обычное: крики, упрёки, обвинения. Но Гриша не собирался кричать. Он вообще не знал, что будет говорить, но понимал, что говорить нужно.
– Сань, – начал он, – я хочу поговорить.
– Опять? – Сашка вздохнул. – Пап, ну сколько можно…
– Нет, – перебил его Гриша. – Не так, как раньше. Я хочу поговорить по-нормальному. Без криков.
Сашка посмотрел на него с недоверием, но промолчал.
– Я сегодня видел одну женщину, – сказал Гриша, и сам удивился, что начал с этого. – Она больна. Очень больна. Рак, четвёртая стадия. Её дочь приходила ко мне, просила помочь. Просто… дать её матери счастливый билет. Чтобы та поверила, что поправится.
Сашка слушал, и на лице его было удивление.
– Счастливый билет? – переспросил он. – Типа в автобусе? Это где цифры совпадают?
– Да.
– И ты дал?
– Дал.
Сашка хмыкнул, но ничего не сказал.
– Я смотрел на эту женщину, – продолжал Гриша, – и думал о том, как всё в жизни сложно. Её дочь готова на всё, чтобы матери было легче. А мы с тобой… мы здоровы, мы есть друг у друга, а мы только ругаемся. И я подумал: может, я что-то делаю не так?
Сашка опустил голову, и Гриша увидел, как он ссутулился, будто хотел стать меньше.
– Я знаю, что ты злишься на мать, – сказал Гриша тихо. – И на меня злишься, потому что я не знаю, как тебе помочь. Но я хочу, чтобы ты знал: ты не обуза. Ты никогда не был обузой. И я… – он замолчал, подбирая слова, но потом решил сказать так, как есть: – Я тебя люблю. Ты мой сын, и я тебя люблю. Я, наверное, никогда тебе этого не говорил, потому что думал, что это и так понятно… Так вот: люблю. И хочу, чтобы у нас всё было по-другому.
Сашка поднял голову, и Гриша увидел, что глаза у него мокрые.
– Я тоже тебя люблю, пап, – прикусил он губу. – Я просто… я думал, ты меня винишь. Что мама ушла, а я остался, и тебе теперь тяжело. Я думал, ты жалеешь, что я с тобой.
– Господи, – Гриша покачал головой, – какой же ты дурак. – Он встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо. – Я никогда об этом не жалел. Ни разу. Наоборот, я благодарен, что ты со мной. Потому что без тебя я бы, наверное, с ума сошёл.
Гриша почувствовал, как дрожит его мальчик, его сын, которого он чуть не потерял из-за собственной глупости.
– Ладно, – сказал он, отстраняясь. – Хватит сырость разводить. Давай торт есть.
Сашка шмыгнул носом и улыбнулся.
– Вафельный, – сказал он. – Я его сто лет не ел.
– Ещё бы, – буркнул Гриша. – Ты в последнее время вообще дома не бываешь.
– Буду, – пообещал Сашка. – Честно.
ПОЛГОДА СПУСТЯ.
Новый автобус, блестящий и чистый, подкатил к остановке «Советская». Гриша, сидевший за рулём, с удовольствием отметил, как мягко и плавно он остановился. Старый ПАЗ списали ещё в начале осени, а взамен дали новый, и Гриша, впервые сев за его руль, почувствовал себя так, будто пересел с телеги на космический корабль.
Правда, вместе с новым автобусом пришли и перемены: теперь в салоне работала кондуктор, а водителя отделяла от пассажиров перегородка с окошком, через которое можно было разве что увидеть лицо, но не поговорить. Гриша поначалу ворчал, что теперь он как в клетке, но потом привык.
С Сашкой всё наладилось не сразу. Были и срывы, и ссоры, и дни, когда Гриша снова срывался на крик, а Сашка уходил в свою комнату и не выходил до вечера. Но постепенно они учились говорить друг с другом – не орать, не обвинять, а разговаривать. Гриша узнал, что у сына есть друг Дима, с которым они вместе ходят на кружок робототехники. Саша узнал, что отец устаёт на работе, что ему тяжело без жены, что он не умеет говорить о чувствах, но очень старается.
Они учились быть семьёй. И у них получалось.
Мать Саши больше не звонила, и парнишка перестал её ждать.
Гриша часто думал о той женщине, матери Оли. Он видел их ещё несколько раз после того, как дал счастливый билет, – они всё так же ездили на «Ракиту», но выглядели иначе. Женщина будто посветлела, в глазах её появилось что-то, чего не было раньше. Оля улыбалась, когда смотрела на мать, и Гриша думал: может, и правда этот билет что-то изменил? Может, надежда – это тоже лекарство?
Потом они перестали появляться.
Гриша сначала не придал этому значения – мало ли, может, женщину перевели в другую больницу или она стала ездить на другом транспорте. Но шли недели, и он всё чаще ловил себя на мысли, что высматривает их на остановке.
Однажды утром, в конце ноября, когда на улице было серо и промозгло, Гриша подъехал к остановке и вдруг увидел Олю. Она стояла одна, без матери.
Она села в автобус, оплатила проезд, прошла вглубь салона. Выходила она не на «Раките», а на следующей остановке.
Гриша не выдержал. Он остановил автобус, открыл двери и вышел следом за ней.
– Оля! – крикнул он, и она обернулась. – Подождите!
Она остановилась, глядя на него с удивлением.
– Как… как ваша мама? – спросил Гриша, хотя уже знал ответ.
Оля помолчала, потом сказала тихо:
– Сегодня сорок дней, как её нет. Я еду в церковь.
Гриша почувствовал, как что-то оборвалось у него внутри.
– Значит, не помогло, – сказал он, опустив голову. – Зря я тогда… зря этот билет…
– Что вы такое говорите! – Оля шагнула к нему, и глаза её вспыхнули. – Как вы можете так думать?
– Но она же… – Гриша запнулся, не зная, как сказать.
– Она умерла, да, – Оля вздохнула, и в глазах её заблестели слёзы. – Но знаете, что изменилось после того счастливого билета? Мама перестала бояться. Понимаете? Она боялась умирать, боялась боли, боялась оставить меня одну. А после того билета она будто поверила, что всё будет хорошо. Не в том смысле, что она выздоровеет, а в том, что всё правильно. Она стала улыбаться, шутить, вспоминать свою жизнь. Мы с ней разговаривали о том, о чём никогда раньше не говорили. Она рассказала мне про своё детство, как она любила цирк. Это были самые светлые месяцы за последние годы. И я… – Оля всхлипнула, но тут же взяла себя в руки, – я благодарна вам. За то, что дали ей эту надежду. Вы, наверное, думаете, что сделали что-то незначительное, какую-то глупость, но для мамы это было чудо.
Гриша смотрел на неё и молчал.
– Она умерла с улыбкой, – продолжала Оля. – Я держала её за руку, и она сказала мне: «Оленька, я счастливая. У меня была хорошая жизнь». Понимаете? Счастливая. Она сказала это, хотя умирала от рака в пятьдесят восемь лет.
Гриша почувствовал, как к горлу подкатывает комок.
– Спасибо вам, – Оля взяла его за руку, и её ладонь была холодной. – За надежду. За улыбку. За счастливый билет.
Она развернулась и пошла прочь, а Гриша стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как что-то меняется в нём самом. Он думал о том, что иногда самые простые вещи – бумажка с цифрами, улыбка, слово – могут стать для человека целым миром. Что надежда, даже самая хрупкая, может подарить человеку несколько месяцев счастья.
Он вернулся в автобус, сел за руль и поехал дальше, а в голове у него звучали слова Оли: «Она умерла с улыбкой».
Вечером он рассказал об этом Саше. Рассказал про женщину со счастливым билетом, про то, как она умерла. Сашка слушал молча, а потом сказал:
– Пап, а давай в выходные в цирк сходим? Говорят, там хорошая программа.
Гриша посмотрел на него и вдруг понял, что это та самая жизнь, которую нужно ценить. Простое желание – провести выходные с отцом.
– Давай, – сказал он. – Обязательно сходим.
И в этом было всё: и прощение, и любовь, и обещание, что они справятся. Вместе.
