Когда мне исполнилось шестьдесят два, я вышла замуж. Звучит как начало анекдота, я знаю.
Но мне было не до смеха. Зато мне было до замужества. Потому что Валерий Петрович шестьдесят восемь лет, рост метр семьдесят девять, пенсионер с военной выслугой и трёхкомнатной квартирой в центре, сделал мне предложение после четырёх месяцев знакомства.
А я, Тамара Николаевна, бывший экономист завода «Калибр», согласилась.
Квартира в центре
Познакомились мы в поликлинике. Очередь к эндокринологу, два часа ожидания, и он вдруг повернулся ко мне со своего стула и сказал:
–Вы случайно не знаете, принимает ли Ковальчук после обеда?
–Ковальчук уволилась в марте,– ответила я.
–А мы тогда к кому сидим?
И засмеялся. Так легко, будто ему вовсе не шестьдесят восемь. У него были ровные зубы и широкая улыбка.
Мы стали гулять. Он приезжал за мной на старенькой «Шкоде», и мы ехали в Коломенское или в Царицыно, медленно бродили по аллеям, и он рассказывал про свою покойную жену Ларису. Как она варила борщ. Как засыпала с книгой на груди. Как не любила кошек, но подкармливала всех дворовых.
Я слушала и думала: хороший он человек. Тоскует. Ищет тепло.
А я? Я жила одна уже одиннадцать лет. После развода с Геной, который ушёл к своей лаборантке, я ни с кем не сходилась. Не из гордости. Просто не складывалось. Дочь Оля жила с мужем и двумя детьми, звонила, редко, но зато приезжала ко мне всей ватагой. Что еще нужно?
Вроде бы, ничего.
Валерий Петрович сделал предложение в октябре, в кафе. Достал из кармана куртки коробочку, раскрыл, а там кольцо. Тонкое, золотое, без камня.
–Тамара, я не мальчик и не буду говорить красиво. Мне нужна жена. Мне нужна ты.
Я посмотрела на кольцо, на его руки с коричневыми пятнами на тыльной стороне ладоней, на официантку, которая так и замерла с подносом.
–Да,– сказала я. И заплакала.
От неожиданности, что кто-то ещё может произнести эти слова в мой адрес.
После ЗАГСа поехали к нему на Покровку, и я впервые зашла в эту квартиру как хозяйка.
Трёхкомнатная, потолки три двадцать, паркет ёлочкой. В коридоре пахло чем-то затхлым. На вешалке висело женское пальто. Бежевое, с меховым воротником.
–Это пальто Ларисы,– сказал он, перехватив мой взгляд.– Руки не доходят убрать.
Я кивнула. Ничего страшного. Бывает.
Первую неделю я обживалась. Разложила вещи, вымыла окна, перебрала кухонные шкафы. Валерий Петрович был доволен, улыбался, благодарил. По вечерам мы смотрели телевизор, пили чай, и он клал свою тяжёлую ладонь на мою руку.
Всё было хорошо. Почти.
На вторую неделю начались пусть небольшие, но все же странности. Во вторник он попросил меня приготовить борщ. Я приготовила. Он попробовал, поморщился и сказал:
–Лариса клала свёклу в самом конце. И никогда не добавляла уксус.
Я промолчала.
В среду он принёс из комода фотоальбом и стал показывать мне снимки. Лариса на даче. Лариса с внуком. Лариса в молодости, в купальнике на берегу Чёрного моря.
–Красивая была,– сказал он.
–Красивая,– согласилась я.
–Вот эту причёску она носила последние годы. С чёлкой. Тебе бы тоже пошло.
Я потрогала свои волосы. У меня чёлки не было лет тридцать.
В четверг он купил мне халат. Бирюзовый, махровый, с вышитыми лилиями на кармане.
–Точно такой был у нее,– сказал он радостно.
В пятницу я нашла в шкафу, за стопкой полотенец, картонную коробку. Внутри лежали вещи. Блузка в мелкий цветочек, юбка, шарф, очки в роговой оправе. Всё женское. Всё Ларисино. Аккуратно сложенное, пересыпанное лавандой.
Он хранил её гардероб. Целиком.
Я не стала устраивать сцен. Мне шестьдесят два, я давно разучилась повышать голос. Я просто спросила:
–Валера, зачем тебе жена?
Он удивился.
–Как зачем? Чтобы не одному жить.
–Не одному или не без Ларисы?
Он замолчал.
–Ты не понимаешь,– сказал тихо.
–Объясни.
–Когда Лариса ушла, квартира стала пустой. Стен стало слишком много. Комнат слишком много. Воздух какой-то ненужный. Я просыпался и не понимал, зачем вставать. Три года так было.
Он сел обратно.
–Мне нужен был человек, который будет здесь. Ходить по коридору. Греметь посудой. Включать свет на кухне. Мне нужно было слышать шаги.
Я смотрела на него и понимала.
Ему нужна была не я. Ему нужна была женщина в квартире. Любая. Главное, чтобы пахло борщом и шуршал ее халат.
Можно было обидеться. Собрать чемодан, хлопнуть дверью, уехать в свою однушку и рассказывать подругам, какой странный он оказался. Подруги бы ахали, жалели, наливали чай.
Но я не уехала.
Я села на кухне одна, дождалась, пока он уснёт, и стала думать. Долго думала. До двух ночи. За окном горел фонарь и светил прямо в лицо, но я не задёрнула штору.
Вот что я поняла.
Он не врал мне. Он просто не знал, как сказать правду, потому что сам её не понимал. Три года один в этой огромной квартире. Это не тоска по жене. Это ужас пустоты, от которого люди сходят с ума.
А я? Разве я не от того же бежала? Разве мои одиннадцать лет с телевизором и воскресными звонками дочери, были чем-то другим?
По сути, то же самое. Только я привыкла, а он не смог.
Утром я встала раньше него. Сварила кофе, достала масло, нарезала хлеб. Когда он вышел на кухню, заспанный, в растянутой майке, я сказала:
–Валера, я убрала пальто Ларисы в кладовку. Халат тоже.
Он открыл рот.
–Подожди. Я не закончила. Борщ я буду варить по-своему. С уксусом. И чёлку стричь не стану.
Он стоял в дверях и моргал.
–Если тебе нужны шаги по дому, они будут. Но это будут мои шаги. Не её.
Он сел за стол. Взял кружку обеими руками, хотя кофе был горячий. Отпил.
–Тамара,– наконец сказал он.– У тебя кофе вкуснее.
Мне хватило ума не уточнять.
Прошло четыре месяца. Я не скажу, что всё сразу стало изумительно. Он по-прежнему иногда называл меня Ларой. Я по-прежнему иногда злилась. В ванной до сих пор стояла её шкатулка с бижутерией. Я ее не трогала. Пока.
Но в декабре он впервые спросил:
–А ты что любишь на ужин?
Я ответила:
–Сырники.
–Сырники на ужин?– он поднял брови.
–Да. С изюмом и со сметаной.
Он хмыкнул, покачал головой и пошёл в магазин за творогом. Вернулся через сорок минут, принёс творог, сметану и зачем-то апельсин.
–Это зачем?
–Не знаю. Красивый был.
Мы сидели на кухне, ели сырники, и апельсин лежал на столе, оранжевый и совершенно бесполезный. И мне вдруг стало так хорошо, как давно не было, наверное, лет двадцать.
Напротив сидел живой человек, с ровными зубами и широкой улыбкой, и ел то, что люблю я, а не то, что любила женщина, которую я никогда не знала.
Оля звонит по воскресеньям. В прошлый раз спросила:
–Мам, ты счастлива?
Я подумала секунду.
–Я не одна,– сказала я.– Это что-то другое, но никак не меньше, чем счастье.
Она не поняла. Ей тридцать шесть, она ещё не знает, что это значит. Узнает. Мы все узнаём. Просто каждый в своё время.
А апельсин мы так и не съели. Он лежал на столе для красоты, пока не высох и не сморщился. Валерий Петрович выбросил его и сказал:
–Надо снова купить апельсины.
