Ирина тянулась за винегретом, когда Виктор положил вилку.
— Своей матери помогай сама. Я не обязан кормить твою семью.
Вилки за столом остановились все разом.
Восемь человек, июнь, окна нараспашку, с улицы тянет тополиным пухом и дымом от чьего-то мангала. День рождения свекрови. Нина Павловна сидела во главе стола в новой блузке и разглаживала скатерть ладонью, как будто на ней была складка.
— Я и помогаю сама, — сказала Ирина.
— Из каких денег?
— Из своих.
— У нас нет твоих и моих, у нас семья, — Виктор откинулся на спинку. — Только семья одна, а мать ты в неё тащишь чужую. У тебя своя, у меня своя. Всё логично. Я к твоей за таблетками не бегаю.
Кухня у свекрови была метров шесть, и мимо нового холодильника приходилось протискиваться боком. Высокий, серый, с сенсорной панелькой. Старая «Бирюса» гудела тут лет тридцать и никому не мешала. Балкон тоже был новый — застеклили в апреле, три створки, откосы аккуратные.
— Так ты своей и занимаешься, — сказала Ирина. — Холодильник. Балкон.
— Это мои деньги. Я их заработал, что хочу, то и делаю.
— Витенька правильно говорит, — вставила Нина Павловна. — У каждого своя мать, каждый своей и занимается.
Люда, Витина сестра, накладывала себе селёдку и кивала. Её муж Серёга очень внимательно изучал холодец. Артём сидел на углу стола, катал в пальцах хлебный мякиш и не поднимал глаз.
— Ир, ну не обижайся, — сказала Люда. — Витька прямой, он всегда так.
Ирина взяла кусок пирога. Пирог она сама и пекла, с утра, перед электричкой.
***
Ездила она в Кинель. Мать третий день скакала давлением, а до аптеки Валентина Петровна сама не доходила — после осени с рукой у неё плохо получалось спускаться по лестнице, а лифта в доме отродясь не было.
Домой возвращались на такси, потому что Виктор выпил. Всю дорогу он разговаривал с водителем про то, что развязку опять перекопали и что в мае он сходил до Ульяновска и обратно за один день. Ирина смотрела в окно.
— Ты чего надулась? — спросил он в лифте.
— Не надулась.
— Надулась. Я же не со зла, я по факту.
— Ты по факту сказал при своей матери, при сестре и при сыне. Хорошее место выбрал.
— А что, надо было тебя в коридор вывести и шёпотом? Мы взрослые люди.
Он разулся, ушёл в комнату, включил футбол и через двадцать минут спал.
Ирина мыла посуду, которую притащила из гостей в пакете, — свою салатницу, свои формы. Артём пришёл на кухню и сел на подоконник, где ему запрещали сидеть с двенадцати лет.
— Слезь.
— Мам, ты чего молчала?
— А что мне надо было сказать?
— Хоть что-нибудь. Он тебе такое при бабушке выдал, а ты сидишь пирог кушаешь.
— Тём, если бы я начала, это было бы не выяснение отношений, а концерт. И виноватой всё равно осталась бы я, потому что я испортила бабушке праздник.
— То есть он говорит гадость, а праздник порчу я, если отвечаю.
— Примерно так. Слезь, я сказала.
Он слез, взял полотенце, стал вытирать тарелку.
— А сколько ты бабе Вале даёшь?
— Семь. Иногда восемь, если рецепт дорогой.
— В месяц?
— В месяц.
Артём поставил тарелку и посмотрел на неё так, что Ирине стало неуютно.
— А он на мотоцикл сколько? Кредит четырнадцать двести. Я платёжку видел, она на холодильнике висела.
— Тём.
— Что «Тём»? У нас в этом семестре семейное право было. Доходы каждого из супругов от трудовой деятельности — совместная собственность. Статья тридцать четвёртая Семейного кодекса, статья двести пятьдесят шестая Гражданского. Никаких «моих денег» в браке нет. Есть общие.
— Ты ему это скажи.
— И скажу.
— Не лезь, — быстро ответила Ирина.
***
На этом бы всё и кончилось, как кончалось обычно. Через неделю сломалась стиральная машина — не сливала. Мастер приехал, поменял помпу, сказал, что барабану жить года три, взял четыре восемьсот. Ирина отдала со своей карты, потому что мастер стоял в коридоре и ждал.
— Ну и нормально, — сказал вечером Виктор из кресла. — Четыре тысячи — разве это деньги.
— Это деньги, Вить. Просто их всё время трачу я.
— Я тебе на продукты пятнадцать перевожу. Первого числа, как часы. У меня совесть чистая.
— Пятнадцать тысяч на троих взрослых людей.
— Так вы же не по ресторанам ходите.
Ирина открыла рот и закрыла. Спорить бесполезно: он назовёт цифру, она назовёт цифру, он скажет «не может быть», и дальше кто кого перекричит. Кричать она не умела. Она восемь часов в день сидела в наушниках и ровным голосом разговаривала с людьми, которые кричали на неё за то, что у них не пришло уведомление о списании.
Назавтра ей попался особенно бодрый абонент. Мужчина двенадцать минут объяснял, что банк ворует у него по восемьдесят рублей, а когда Ирина подняла историю и показала подписку на онлайн-кинотеатр, оформленную в марте им самим, он помолчал и сказал: «Ну надо же».
Она сняла наушники, пошла на кухню, налила кипятку в чашку со сколотой ручкой.
— Ир, ты чего серая? — спросила Света со второй линии. Они сидели рядом шестой год.
— Дома весело.
Рассказала коротко. Света была не из тех, кому нужны подробности.
— Ир. А ты посчитай.
— Что посчитать?
— Всё. Вот прямо всё. Ты каждый день чужие выписки ковыряешь и находишь, откуда у людей восемьдесят рублей утекает. А свои когда последний раз смотрела?
— Я примерно знаю.
— Примерно, — фыркнула Света. — Я тоже примерно знала. А потом мы с Колей сели, и оказалось, что я примерно двести тысяч в год плачу за то, что он примерно считает личным.
Ирина хотела сказать, что у них не так. И поняла, что не знает, как у них.
***
Начала в июле. Выгрузила выписку по своей карте за двенадцать месяцев — это заняло пять минут, она такое по работе делала по сорок раз в день. Взяла у Артёма старый ноутбук, потому что на телефоне таблицу вести неудобно. Файл назвала «Ремонт кухни», чтобы никто не полез.
Сидела вечерами, когда Виктор уезжал в гараж или на покатушки. Разносила по строчкам.
Продукты. Коммуналка. Сын. Аптека. Мастер. Окно на кухне — то самое, которое меняли в сентябре, тридцать четыре тысячи, она тогда сняла с вклада. Зубы Виктора в феврале: два визита, лечение и коронка, сорок одна тысяча. Он сказал «отдам с премии». Премия была в апреле, и на неё он купил шлем.
Шлем — тридцать восемь. Про шлем она узнала случайно: коробка стояла в прихожей, ценник никто не отклеил.
К августу файл разросся. Ирина стала аккуратнее: скачивала выписки, складывала аптечные чеки в папку, фотографировала квитанции. Не потому что готовила суд. Ей стало интересно, как оно на самом деле.
А на самом деле было так.
За двенадцать месяцев она перевела матери восемьдесят четыре тысячи. Ровно семь в месяц, всегда в один день: пенсию Валентине Петровне зачисляли на карту двенадцатого, а лекарства заканчивались к двадцатому.
И за те же двенадцать месяцев оплатила из своих: коммуналку за трёшку — девяносто шесть триста, продукты сверх мужниных пятнадцати — сто семьдесят восемь, сына, пока он учится, — семьдесят одну, технику и мелкий ремонт — шестьдесят четыре четыреста, зубы мужа — сорок одну.
Четыреста пятьдесят тысяч семьсот рублей при зарплате пятьдесят пять.
Виктор при восьмидесяти восьми на руки — наладчик ЧПУ, вторая смена, с переработками — положил в общий котёл сто восемьдесят.
Остальное было в отдельной колонке, и её Ирина заполняла дольше всего.
Кредит за мотоцикл — сто семьдесят за год. Экипировка — семьдесят девять. Три выезда с клубом и Алтай в августе — сто сорок восемь. Страховка, резина, обслуживание — шестьдесят три. Матери переводами по десять — сто двадцать. Холодильник — сорок семь. Балкон — шестьдесят восемь.
Ирина посмотрела на итог и сходила попить воды.
***
В сентябре поехала в Кинель. Мать сидела на кухне и чистила яблоки на компот, левой держала плохо, яблоко всё время сползало.
— Дай сюда.
— Сама. Мне велено разрабатывать.
— Разрабатывай на чём-нибудь другом.
Валентина Петровна отдала нож.
— Ир. У тебя всё нормально?
— Всё нормально.
— Ты так же говорила, когда тебя с прежней работы сокращали.
— Мам.
— Что «мам»? Мне семьдесят три, а не сто. — Помолчала. — Ты мне больше не вози. Я обойдусь.
— Как ты обойдёшься.
— Обойдусь. Пенсия двадцать три, коммуналка четыре с половиной, остальное на еду. Таблетки… ну, буду вот эти пить, дешёвые. Участковая говорила, они тоже помогают.
— Тебе кардиолог написал конкретный препарат.
— Кардиологу хорошо писать.
Ирина отложила нож.
— Мам. Кто тебе сказал не брать?
— Никто не сказал, — слишком быстро ответила мать.
— Мам.
— Ну Люда звонила. Про здоровье спрашивала. И между делом сказала, что Витя переживает: тебе тяжело разрываться.
Ирина смотрела на яблочные шкурки.
— Хорошая женщина Люда.
Обратно ехала на электричке сорок минут, и всю дорогу в голове крутилось не про Люду, а про сто двадцать тысяч переводами Нине Павловне. Не потому, что жалко. Потому что Нине Павловне никто не звонил и не советовал обходиться.
***
Вечером она записалась к юристу. Две с половиной тысячи за полчаса, кабинет на Молодогвардейской, женщина лет пятидесяти, чайник и папки до потолка.
— Правильно я понимаю, что содержать родителей — обязанность детей?
— Абсолютно. Статья восемьдесят седьмая Семейного кодекса: трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать нетрудоспособных нуждающихся родителей. Ваша обязанность — ваша мать, его обязанность — его мать. Друг другу тёщу и свекровь вы содержать не обязаны.
— Значит, он прав.
— Ровно наполовину, — согласилась юрист. — Дальше начинается тридцать четвёртая: всё, что вы оба заработали в браке, — совместная собственность. И его зарплата, и ваша. То же самое в двести пятьдесят шестой Гражданского кодекса. Значит, когда он берёт из общих денег и отправляет своей маме, он делает ровно то же, что и вы. Только вы на семь тысяч, а он на десять плюс крупные покупки.
— А распоряжаться он может как хочет?
— Владение, пользование и распоряжение общим имуществом — по обоюдному согласию супругов, статья тридцать пятая. На практике никто не бегает за разрешением на каждую тысячу, я не буду вам врать. Но заявлять «это мои деньги, а твои — общие» юридически некорректно. Так это не работает ни в одну сторону.
— А кредит на мотоцикл?
Юрист улыбнулась.
— Вот это интересно. Если дойдёт до раздела, долг признают общим только тогда, когда доказано, что заёмное пошло на нужды семьи. Пункт второй статьи сорок пятой. И доказывать обязана та сторона, которая требует признать долг общим, — это Верховный суд отдельно разъяснял. Мотоцикл, на котором один человек ездит в свободное время, на нужды семьи не тянет. Скорее всего, это будет его личное обязательство.
Ирина вышла на улицу и постояла у подъезда. Сентябрь, тепло, с Волги тянуло сыростью, у соседнего дома мужики разбирали качели.
Она достала телефон и переименовала файл. Из «Ремонта кухни» — в «Ноябрь».
В ноябре у Виктора день рождения. И в ноябре к ним приезжали все.
***
Два месяца она молчала. Готовила, работала, ездила в Кинель, слушала, как он говорит по телефону на кухне.
— Да там доплата триста сорок… Ну, зашью в новый кредит. Зато аппарат совсем другой. Я на этом уже всё выжал.
— Вить, какая доплата? — спросила она из коридора.
— Триста сорок. А что?
— Ничего. Уточнила.
Он даже не заметил, что она уточнила спокойно.
Восьмого ноября собрались у них. Трёшка на Ново-Садовой, брали в ипотеку четырнадцать лет назад, закрыли четыре года назад. В свидетельстве собственниками оба. Прописаны трое — она, он и Артём.
Стол на десять человек: Нина Павловна, Люда с Серёгой, двое Витиных из клуба с жёнами, соседка Галина Тимофеевна, которую позвали, потому что она всё равно придёт.
Выпили за именинника. Виктор был весёлый, рассказывал, как у Мишки на перевале пробило колесо.
— Витя у нас теперь путешественник, — гордо сказала Нина Павловна.
— А чего не путешествовать, если человек зарабатывает, — подхватила Люда. — Вить, ты один пашешь, ещё и матери помогаешь. Другие вон вообще ничего.
— Другие — это я? — спросила Ирина.
За столом засмеялись. Решили, что шутка.
— Ир, ну не начинай.
— Я не начинаю. Я хочу кое-что показать. Тём, подключи.
Артём встал и воткнул ноутбук в телевизор. Он знал за три дня и все три дня ходил довольный, как кот.
На экране появилась таблица. Крупно, тремя цветами. Ирина двенадцать лет объясняла людям цифры по телефону и делать понятные таблицы умела.
— Это что? — спросил Виктор.
— Наши расходы за год. С прошлого ноября по этот.
Галина Тимофеевна надела очки.
— Вот здесь то, что я оплатила за семью, — сказала Ирина рабочим голосом. — Коммуналка — девяносто шесть триста. Продукты сверх тех пятнадцати, что переводит Витя, — сто семьдесят восемь. Сын — семьдесят одна. Стиральная машина, окно на кухне, смеситель, сантехник — шестьдесят четыре четыреста. Лечение зубов Виктора — сорок одна.
— Ты что, чеки собирала?! — не выдержал Виктор.
— Выписки. Из банка. Это моя работа, Вить, я по десять таких в день поднимаю. Тём, следующий.
— Вот мои переводы маме. Семь тысяч в месяц. Восемьдесят четыре за год. Вот та самая чужая семья, которую я тащу в наш брак.
Люда открыла рот.
— А вот здесь, — Ирина не дала ей вставить, — расходы Виктора помимо семейных. Кредит за мотоцикл — сто семьдесят. Экипировка — семьдесят девять. Поездки — сто сорок восемь. Обслуживание, страховка, резина — шестьдесят три. Переводы Нине Павловне — сто двадцать. Холодильник — сорок семь. Балкон — шестьдесят восемь.
Никто не считал вслух. Считали все.
— Итого за год я положила в общий бюджет четыреста пятьдесят тысяч семьсот. Виктор — сто восемьдесят.
Один из клубных сказал очень тихо: «Ох».
— Это неправда, — сказал Виктор.
— Это выписки. Хочешь, откроем твоё приложение и сверим прямо сейчас.
Он не захотел.
— Я не буду называть тебя жадным, — продолжила Ирина. — И плохим сыном не буду. Ты хороший сын. Я спрошу одно, при всех, раз уж ты в июне при всех спрашивал.
Она положила пульт на стол.
— Правило «каждый помогает своим» — почему оно работает только в мою сторону?
Тишина стояла секунд восемь.
— Ну тут же надо смотреть… — начала Люда.
— Люд. Помолчи, — сказал Серёга.
Нина Павловна теребила салфетку.
— Витенька мне ничего не должен был. Я не просила.
— Нина Павловна, вы не просили, я знаю, — мягко ответила Ирина. — Я не про вас. Я про арифметику.
— Ты меня перед людьми выставила.
— Да.
— Специально.
— Да, — повторила Ирина. — Ты в июне сделал то же самое. Только у тебя не было выписок. У меня есть.
Гости расходились быстро и говорили, что завтра рано вставать. Галина Тимофеевна уходила последней и в дверях сказала:
— Ты молодец.
И ушла, не дожидаясь ответа.
***
Ночью сидели на кухне вдвоём.
— И чего ты хочешь? Чтобы я матери перестал помогать?
— Нет. Ни в коем случае. Помогай.
— А что тогда?
— Хочу, чтобы мы платили одинаково. — Ирина пододвинула ему лист. — Вот обязательные семейные платежи: коммуналка, продукты, всё по квартире, крупный ремонт, сын, пока учится. Делим пополам, первого числа скидываем на один счёт. А твоей маме и моей маме — из личных. У тебя своя половина, у меня своя. Хочешь — вези ей холодильник, хочешь — окна ставь. Только на свои.
— У меня зарплата больше.
— Значит, у тебя личных останется больше. В этом и смысл.
— Ир, ты понимаешь, что это идиотизм? Двадцать три года без бухгалтерии прожили.
— Мы двадцать три года прожили с бухгалтерией, — ответила она. — Просто её вела я и никому не показывала.
Он встал, походил, открыл холодильник, закрыл.
— Я в этом цирке жить не буду.
— Тогда не живи.
Он посмотрел на неё внимательно, как будто впервые за долгое время увидел.
— Это ты сейчас что сказала?
— То, что услышал.
***
Собирался два дня. С грохотом, доставая с антресолей чемодан, которым не пользовались с Крыма.
— Квартиру я на тебя переписывать не собираюсь, — сообщил он в четверг. — И выписать, если что, могу.
Артём как раз шёл мимо с чашкой и остановился так резко, что чуть не расплескал.
— Пап, ты кого выпишешь? Квартира куплена в браке, в свидетельстве вы оба, доли предполагаются равными — тридцать девятая статья. Раздел — либо соглашением у нотариуса, либо через суд. Меня снять с регистрационного учёта тоже нельзя: я совершеннолетний член семьи собственника, тут только суд и только с основаниями.
— Ты мне лекцию не читай, юрист.
— Я не читаю. Я предупреждаю, чтобы ты такое в гараже не ляпнул. Засмеют.
Виктор снял однушку на Гагарина. Тридцать плюс коммуналка. Мотоцикл к тому времени уже стоял в гараже под чехлом до весны.
— Ты хоть понимаешь, что ты семью развалила из-за таблицы? — сказал он на прощание.
— Из-за таблицы, — согласилась Ирина и закрыла дверь.
Первые две недели было тихо и странно. Она ловила себя на том, что готовит на троих, и злилась. Потом перестала.
Коммуналка за ноябрь пришла девять восемьсот, и она оплатила её без того подсасывающего чувства, что кто-то в соседней комнате считает эти деньги выброшенными. Продукты стали дешевле: Виктор один съедал больше, чем они с Артёмом вместе, и требовал мясо каждый день. В декабре она впервые за четыре года купила сапоги не на распродаже.
Люда позвонила в начале декабря голосом, каким разговаривают с больными.
— Ир, ну подумай ты. Мужику сорок восемь, куда он один.
— Люд, у него квартира на Гагарина и мотоцикл в гараже. Не пропадёт.
— Мама плачет.
— Мне жаль. Правда жаль.
— Ты знаешь, сколько он ей теперь переводит? Пять. Было десять, стало пять. Говорит — аренда.
— Ну вот, — сказала Ирина. — А ты говоришь, таблица ни при чём.
Через неделю позвонила сама Нина Павловна. Долго рассказывала про погоду и про то, что во дворе не убирают, а потом вдруг спросила:
— Ир. А он у тебя правда за зубы не отдал?
— Правда, Нина Павловна.
— Ох ты господи, — сказала свекровь и положила трубку.
В январе Виктор приехал без предупреждения. Позвонил в дверь в восемь вечера, в куртке, с пакетом мандаринов.
— Пустишь?
— Заходи.
Разулся, прошёл на кухню, сел на своё место. Ирина поставила чайник.
— Я мотоцикл продал.
Она обернулась.
— Триста сорок отдали. Остаток по кредиту был двести шестьдесят, закрыл досрочно. Восемьдесят осталось. Вот. — Он положил на стол справку из банка. — Это не тебе. Это чтоб ты видела.
— Зачем продал?
— Затем, что не вытянул. — Виктор потёр лицо ладонями. — Ир, я в декабре сел и посчитал. Первый раз в жизни, как ты. Аренда тридцать, коммуналка четыре, кредит четырнадцать двести, матери десять, Тёмке десять, бензин, обеды, телефон. Восемьдесят восемь на руки. Понимаешь?
— Понимаю.
— Не понимаешь. — Он поднял голову. — Я двадцать лет ходил и думал, что зарабатываю свои деньги. И это была правда ровно до тех пор, пока ты платила за всё остальное. Мои деньги — это то, что оставалось после тебя. Я жил на разницу, Ир. И называл её своим доходом.
Ирина молчала.
— Я в трейд-ин уже задаток внёс. Три тысячи. Сгорели. — Он усмехнулся невесело. — Ну и ладно.
Чайник щёлкнул. Она достала две кружки, подумала и достала третью — Артём был в комнате.
— Я не прощения приехал просить. То есть и это тоже. Но в основном про другое. Тот твой листок остался?
— Остался.
— Дай.
Она принесла. Он читал минуты три, шевеля губами, как в школе.
— Пополам — это по семнадцать с чем-то на человека выходит?
— Примерно. Зимой больше, летом меньше.
— Нормально. Ручка есть?
— Вить, это не договор. Это бумажка.
— Мне надо расписаться, — упрямо сказал он. — Иначе я через месяц сам себе объясню, что мы вообще-то не так договаривались.
Ирина дала ручку. Он расписался внизу и подвинул лист ей. Она тоже расписалась.
— Обратно-то пустишь? — спросил он в стол.
— Не сегодня.
— Понял.
— У тебя аренда до какого оплачена?
— До февраля.
— Значит, до февраля и поговорим.
Он кивнул. Разлил чай сам, себе и ей.
Ирина взяла телефон, открыла банк и при нём перевела матери семь тысяч. Не прикрывая экран, не отворачиваясь, не откладывая на потом, когда он уйдёт в комнату.
— Семь? — спросил Виктор.
— Семь. Как всегда.
Он помолчал, достал свой телефон, потыкал и положил обратно.
— Пять маме отправил. Больше пока не могу.
— Значит, пять, — сказала Ирина и поставила на плиту кастрюлю с супом. — Тём! Иди отца кормить, а то он сейчас мандаринами закусывать начнёт.
