В небольшом поселке Володька знал в лицо почти всех. Особенно девчонок, их он изучал еще с той поры, когда они бегали в школу мимо его калитки, сверкая сияющими глазами в отглаженных фартуках. В школе он учился без особого блеска, зато влюблялся регулярно.
Самая громкая и нелепая любовь случилась в девятом классе, влюбился в Верку-вредину, как ее прозвали за вредный характер. Он сидел с ней за одной партой, откровенно списывал контрольные, срисовывал из-под ее локтя уравнения и задачи и свято верил, что это и есть то великое чувство, о котором пишут в книжках.
Верка же лишь презрительно хмыкала, поправляя косу, и командовала:
— Володька, не маячь, мешаешь мне, сдираешь все, как под копирку…
Никакого томления в груди не возникало, так, простое удобство. После окончания школы Володька никуда не поступил, собрался служить в армии, осенью призвали. Потом была армия, дембель, и он вернулся другим.
Возмужавший, широкий и крепкий в плечах, с цепким взглядом и той спокойной уверенностью, которая появляется у парня, когда он понял, кто он есть на этой земле. Первое время просто ходил по поселку, здоровался, привыкал к мирной жизни. И однажды совершенно случайно свернул в почтовое отделение. Мать просила забрать бандероль.
— Сынок, будешь мимо почты проходить, получи бандероль, нет у меня времени.
Очередь была небольшая, и в полутьме за стеклянной перегородкой он увидел незнакомое лицо. Девушка в синем форменном халате поверх свитера, русые волосы собраны в тугой узел, на скулах веснушки, которые она, кажется, терпеть не могла, потому что все время пыталась их прикрыть ладонью.
Володя замер у окошка и вдруг почувствовал, как внутри что-то мягко перевернулось. Не ухнуло, не грохнуло, как в армейских учениях, а именно перевернулось тепло, осторожно. Любовь Шишкина, так гласил бейджик на груди, подняла на него серые глаза, и Володька впервые в жизни не смог выдавить из себя ни слова.
— Вам что? — спросила она строго, но уголки губ дрогнули.
— Бандероль, вот мать просила, — сказал он.
После этого дня он стал ходить на почту каждый день. Сначала за бандеролями, которых не было, потом за лотерейными билетами, потом просто так. Любаша оказалась приезжей, жила у тетки на соседней улице, на два года младше, тихая, стеснительная, не похожая на местных бойких девчат. Ей нравилось, как смущается этот здоровый парень, служивший в разведроте, вдруг начинал теребить ремень и смотреть в сторону, когда она улыбалась.
Как-то встретил Володя после работы ее возле почты.
— Любаша, можно я провожу тебя, или идем погуляем?
— Можно, — сказала девушка и ее щеки покрылись румянцем.
С тех пор начали встречаться. Володька водил ее в лес за орехами, катал на мотоцикле с коляской по проселочным дорогам, водил на танцы в клуб, где всегда топтался на месте, боясь наступить ей на ноги. Любаша смеялась, а потом, когда провожал до калитки, держал ее за руки, они были теплые, маленькие, с въевшимися чернилами от штемпелей.
— Ты чего такой серьезный? — спросила она.
— Боюсь спугнуть, — честно ответил Володька.
Через полгода он понял, что жить без нее не может. Не так, как с Веркой, «списать-не списать», а по-настоящему: когда думаешь о ней каждую минуту, когда просыпаешься и сразу вспоминаешь, какие у нее веснушки рассыпаны по переносице.
Он пришел на почту под вечер, когда народу уже не было, подождал, пока она закроет окошко, и выпалил все, что накипело. Без пафоса, без цветов, просто взял ее за обе руки и сказал:
— Любаша, выходи за меня. Я тебя никому не отдам.
Люба вначале испугалась, потом заплакала, потом рассмеялась и кивнула.
— Хорошо, я согласна…
А когда он уже развернулся к двери, чтобы бежать к матери за советом насчет свадьбы, она догнала его в дверях и быстро-быстро поцеловала в щеку.
— Я согласна, Володь, — еще раз шепнула так, что он едва расслышал.
И Володька выдохнул наконец так, как выдыхают после долгой дороги домой. Жили они с Любашей дружно, как никто в поселке. Конечно, бывало всякое: и ссорились из-за пустяков, и молчали, надувшись, но никогда не ложились спать, не помирившись.
Любаша говорила:
— Володь, ты у меня кремень и хозяйственный, я за тобой, как за каменной стеной.
А он усмехался в ответ:
— А ты моя искорка, всегда зажигаешь огонь в нашем семейном очаге.
Родились одна за другой две дочери Сначала Светка, чернявая, вся в отца, потом Маринка, светлая, с веснушками, как у матери. Девчонки росли горластые, веселые, и дом их всегда был полон: то подружки, то уроки, то пироги, которые Любаша пекла по выходным
Володька по вечерам сидел в кресле с газетой, делал вид, что читает, а сам только и слышал, как щебечут его девочки на кухне. Он не лез в их разговоры про мальчиков и моду, только иногда поглядывал поверх очков и качал головой:
— Ох, Любаша, вырастут — уедут… Что делать одни будем?
Так и вышло. Светка первой улетела из гнезда в областной город, там и вышла замуж за инженера. Маринка увязалась следом, на медсестру выучилась, через три года тоже познакомила с парнем и уехала к нему. А в родительском доме вдруг стало тихо. Слишком тихо.
Первое время Володя и Любаша ходили потерянные. Он уходил в гараж, перебирал инструменты, которых там было очень много, она переставляла чашки с полки на полку, заглядывала в комнаты дочерей, прибирала там, хотя прибирать было нечего. Потом привыкли. Остались вдвоем, как в самом начале, только теперь не молодые, а с серебром в волосах и с усталостью в глазах.
Но любовь никуда не делась. Она просто стала другой, тихой, как вечерний свет в окне. Володя по-прежнему провожал Любашу на работу, она до пенсии проработала на почте, потом ушла, но привычка осталась, возвращалась на почту, а он готовил обед неумело, но старательно.
Любаша только вздыхала:
— Володь, ну зачем ты опять соли в три раза больше положил?
А он отвечал:
— Чтобы ты меня помнила и знала, что я влюблен в тебя на всю жизнь… — и они оба хохотали.
И вот наступило очередное восьмое марта. Володя готовился заранее, аж за месяц. Приехал в райцентр, долго ходил по магазинам, что-то выбирал, вертел в руках, откладывал. Дома спрятал покупку на антресолях, за коробками с елочными игрушками. Любаша, конечно, заметила, куда там, в их доме ничего не утаишь, но виду не подала. Знала: раз Володька затеял, значит, будет сюрприз.
Утром восьмого марта он встал пораньше, заварил ей чай, поставил на поднос и понес в спальню. Любаша еще сонная, сидела на краю кровати в теплом халате, растрепанная, щурилась от солнечного света, который бил из окна.
— Это тебе, с праздником, с женским днем, — торжественно сказал муж и протянул коробку.
Коробка была легкая, обернутая в красную бумагу, а поверх синий бантик, который он сам завязал, намучившись полчаса. Любаша прижала подарок к груди и улыбнулась так, как улыбалась только в молодости, когда он впервые пригласил ее на танцы.
— Ой, Володя, что там? Спасибо, — глаза у нее заблестели.
— Открывай, увидишь.
Она принялась разворачивать медленно, бережно, словно это была не бумага, а драгоценность.
— Так, коробка, — думала она радостно, — значит не тапки, не носовые платки, и не фен, интересно, что-то видимо существенное…
Сначала развязала бантик, завязки распустила и положила на тумбочку, разгладила бумагу, аккуратно сложила ее в сторонку, Володя нетерпеливо переминался с ноги на ногу, кусал губу, сдерживая улыбку.
Наконец крышка коробки поддалась. Любаша заглянула внутрь, достала… электрическую машинку для стрижки. Черную, блестящую, с набором насадок, абсолютно новую, с пахнущим заводским запахом пластика. Закрепила взгляд на этом предмете, потом подняла глаза на мужа. Взгляд у нее был вопросительный, даже немного растерянный.
Володя же сиял. Широко, по-детски, беззащитно. Он подался вперед, выставил вперед ладонь, будто представлял подарок на сцене.
— Все для тебя, дорогая! — провозгласил он громко, чтобы слышали, наверное, даже соседи. — Теперь ты меня будешь стричь машинкой, а не ножницами!
Любаша продолжала смотреть на машинку, потом на мужа, потом опять на машинку. В ее голове пронесся вихрь:
— Восьмое марта, праздник весны, подарок для женщины и это? Машинка для стрижки? Час от часу не легче.
Но муж так искренне радовался, так гордился своей идеей, что она не выдержала и рассмеялась. Сначала тихонько, потом все громче, до слез.
— Володя, ты… ты мне машинку для стрижки на восьмое марта? — вытирая слезы, переспросила она.
— А что? — он нахмурился, но в глазах плясали веселые чертики. — Ты же сама жаловалась, что я сижу как колода, пока ты ножницами чикаешь. Теперь раз-раз, и порядок! И тебе легче, и я при параде.
в старом доме по-прежнему жила любовь
Любаша вздохнула, покачала головой и вдруг обняла его. Прижалась щекой к его колючей щеке по случаю праздника он даже не побрился, чувствовал себя брутально, и прошептала:
— Эх, Володька. Самый лучший муж на свете.
— А ты подарок-то принимаешь? — спросил он, но в голосе уже была улыбка.
— Принимаю, принимаю, — закивала она, все еще смеясь. — Садись, буду тебя стричь сейчас. Первый раз в жизни электричеством.
И он сел на табурет посреди кухни, накинул на плечи простыню, а Любаша, все еще всхлипывая от смеха, включила машинку. Она гудела, как рассерженный шмель, Володька вздрагивал от каждого прикосновения, но терпел, потому что ее пальцы были такими родными, теплыми, хотя и пахли теперь пластмассой.
Стрижка вышла, конечно, та еще, кое-где пришлось подправлять, кое-где остались островки волос, но она их состригла. Володя посмотрел на себя в маленькое зеркало, которое висело в прихожей, и остался доволен.
— Красота! — заявил он. — Настоящий мужчина. Спасибо, Любаша.
Жена стояла позади, смотрела на его смешную стрижку, на широкие плечи, на затылок, на котором появилась крошечная седая прядь, и думала о том, что за тридцать с лишним лет он ни разу не подарил ей ничего «правильного»: ни духов, ни украшений. Дарил резиновые сапоги, бензопилу, набор гаечных ключей, а теперь вот машинку для стрижки. И каждый раз с таким искренним, детским восторгом, что злиться было невозможно.
А вечером, когда они пили чай с вареньем, которое Любаша сварила еще летом, Володька вдруг сказал:
— Слушай, а может я не прав… Надо было тебе что-то такое… женское.
— Какое женское? — усмехнулась она.
— Ну, не знаю. Платье там. Или брошь.
Любаша посмотрела на него, на морщинки вокруг глаз, которые стали глубже за последние годы, и тихо ответила:
— Володь, ты свою жизнь подарил мне. А остальное — ерунда.
Он кашлянул, отвел взгляд, но даже в полумраке кухни было видно, как повлажнели его глаза. Так и сидели они вдвоем в старом доме, где когда-то звенели детские голоса, где пахло пирогами и где по-прежнему жила любовь негромкая, привычная, почти незаметная, но такая прочная, что никакие годы ее не брали.
