Валентина Петровна подвинула к себе вазочку с печеньем и сказала так спокойно, будто ключи уже лежали у неё в сумке:
— Ирочка, мы тут с Алёной прикинули: в конце августа они и переедут. Как раз до школы успеют обжиться.
— Кто переедет? — не поняла Ирина.
— Ну как кто. Алёна с Миланой. В комнату твою, на Блюхера, — свекровь посмотрела на неё так, будто Ирина забыла собственный адрес. — Там школа во дворе, метро рядом. Девочке в город надо, а не в Коченёве лужи месить.
Ирина аккуратно поставила чайник обратно на подставку.
Комнату тёти Зои она видела последний раз в феврале, когда забирала из тумбочки документы и коробку с пуговицами. Тётя умерла двадцатого февраля. Свидетельство о праве на наследство нотариус обещал выдать только в конце августа: шесть месяцев ждать положено.
Ирина об этой комнате два месяца вообще думать боялась. Стоило вспомнить — и сразу перед глазами вставали тётин зелёный халат, её чашка с трещиной у ручки и голос:
«Ирка, не покупай мне дорогой творог, я и обычный съем».
— Валентина Петровна, у меня даже бумаг ещё нет, — сказала Ирина.
— Так это формальность, — отмахнулась свекровь. — Ты же наследница, куда она денется. Я Алёне так и сказала: не мечись, у нас своё есть.
— У кого — у нас?
— У семьи, Ирочка. У семьи, — свекровь произнесла это с нажимом. — Ты только там ремонт не затевай. Пусть Алёна сама под себя сделает, ей же жить.
Ирина посмотрела на стол, на клеёнку в подсолнухах, на печенье в вазочке и поняла: ей отвели роль человека, который просто принесёт ключи.
Дома она рассказала Павлу.
Муж ужинал, не отрываясь от телефона: на экране опять что-то гудело, падало и тонула какая-то баржа.
— Ну а что ты хотела, мама есть мама, — сказал он. — Она же от души.
— От чьей души, Паш? Это комната тёти Зои. Тётя Зоя твою маму видела два раза в жизни. Оба раза на нашей свадьбе.
— Ир, ну не заводись. Ты же понимаешь, у Алёны положение.
— И у нас положение, — сказала Ирина. — У нас Кирилл.
Павел отложил телефон.
Про Кирилла он говорить не любил. После двенадцатого апреля об этом вообще тяжело было говорить.
Кирилла сбили на переходе на Титова. Он шёл из школы, с рюкзаком, в наушниках, а парень на «Солярисе» решил, что успеет проскочить.
Перелом бедра со смещением. Две операции. Компрессионный перелом позвонка. Три недели в больнице, потом гипс, корсет, ходунки.
Пятнадцать лет. Метр восемьдесят. Играл за школьную баскетбольную команду.
Теперь доходил по коридору до туалета и обратно, держась за стену.
Страховая выплатила по таблице двести шестьдесят тысяч. Виновнику было двадцать шесть. На суде он плакал, говорил про ипотеку и жену в декрете. Суд взыскал с него компенсацию, но приставы удерживали по пять тысяч в месяц.
Ирина считала: при таком графике он рассчитается, когда Кирилл сам станет дедушкой.
А врач в реабилитационном центре в Бердске сказал спокойно:
— Первый год решает. Дальше тоже можно заниматься, но первый год — самый важный. Курс двадцать один день, двести десять тысяч. Нужно минимум три за год. Потом поддерживающие.
— А по квоте? — спросила Ирина.
— По квоте поставим в очередь, — ответил врач. — Ориентировочно февраль. Может, март.
Она вышла в коридор, села на банкетку и стала считать в телефоне.
Её зарплата — семьдесят пять. У Павла — девяносто. Кредит за машину — двенадцать. Коммуналка, продукты, лекарства, ортопедический корсет, такси в поликлинику, потому что в маршрутке Кирилл стоять не мог.
С трудом набегало на один курс к декабрю.
И вот тогда она впервые подумала о комнате не как о тётиной комнате, а как о деньгах.
Семнадцать метров. Коммуналка на три хозяина. Десять минут пешком до НГТУ. Такие комнаты сдавали студентам за семнадцать-восемнадцать тысяч и пустыми они стояли ровно ноль дней.
Двести с лишним тысяч в год.
Один курс.
Целый курс для Кирилла.
— Пап, а что мама на кухне всё время считает? — спросил вечером Кирилл.
— Ничего, — сказал Павел. — Бизнес-план.
В субботу Ирина поехала на Блюхера.
Открыла дверь тётиным ключом с брелоком в виде рыбки. В коридоре пахло, как во всех коммуналках мира: чужим борщом, стиральным порошком и пылью на лампочке.
— Ой, Ирочка! — из кухни выглянула Нина Егоровна, соседка. — А я думаю, кто ходит. Ты с наследством-то оформила?
— Двадцать пятого августа обещают.
— Ну и правильно. Ты только это… — Нина Егоровна понизила голос. — Ты не продавай абы кому. У нас Толик из третьей на вахте, мужик нормальный, а если жильцов набежит человек шесть, я не выдержу.
— Я сдавать буду. Скорее всего, студенткам.
— Студентки — это ничего, — согласилась соседка. — Студентки тихие. Они спят.
Комната была ровно такой, какой Ирина её помнила.
Диван с валиками. Полированный шкаф. На подоконнике горшки, в которых уже ничего живого не осталось. На стене календарь за позапрошлый год с котятами.
Тётя Зоя сорок лет проработала в трамвайном депо. Замуж не выходила, детей не родила и повторяла:
— Ирка, ты у меня одна нормальная во всей родне.
Ирина возила ей творог, таблетки, стирала халаты, меняла батарейки в пульте. И ни разу не думала, кому достанется эта комната.
Она вымыла пол. Вынесла три мешка старых газет и тряпок. Сняла календарь.
А потом села на диван, уткнулась лицом в валик и заплакала.
Потом высморкалась, закрыла окна и поехала домой: Кириллу в шесть нужно было делать упражнения.
В воскресенье их позвали к свекрови.
Пришли все: Валентина Петровна, Павел, его сестра Люда, приехавшая из Коченёва с сумками, Алёна с Миланой. Милана сразу залезла под стол к коту.
— Мы тут вот что решили, — начала свекровь, разливая суп. — Пусть Алёна с сентября заселяется, а платить будет коммуналку. Это же справедливо.
— Валентина Петровна, я комнату сдаю, — сказала Ирина.
Ложка Люды остановилась в воздухе.
— Как сдаёшь? — спросила свекровь.
— За деньги. Семнадцать тысяч. Я уже смотрела объявления по району.
— Деловая какая стала, — сказала Люда.
— Я не деловая, — ответила Ирина. — Я мать пятнадцатилетнего сына, которому нужны три курса реабилитации по двести десять тысяч.
— Так Кирюше же квоту дадут! — сказала свекровь, будто вопрос этим закрывался.
— В феврале. Может, в марте.
— Ну вот и подождите до февраля. А Алёне сейчас надо. У неё ребёнок на руках, у неё ни кола ни двора.
— У меня тоже ребёнок, — сказала Ирина. — На ходунках.
— Ир, ну не сравнивай, — вмешался Павел. — У тебя муж есть, работа есть. А она одна.
Ирина посмотрела на мужа.
Он говорил спокойно, даже разумно. Как человек, который стоит выше спора и просто помогает всем договориться.
— То есть я должна бесплатно отдать единственное, что у меня появилось за сорок один год, потому что у меня есть ты? — уточнила она.
— Я не говорил «отдать». Я говорю — пусти пожить.
— Пожить — это на неделю. А тут уже «до школы обжиться».
— Ирина, — свекровь отложила половник. — Ты себя слышишь? Родная кровь просит, а ты про деньги. Своим помогаешь, а чужих считаешь.
— Алёна мне не чужая, — сказала Ирина. — Но и не моя дочь.
— Ирка, ну подумай, — вступила Люда. — Комната-то всё равно пустая стоит.
— У вас дача в Коченёве зимой тоже пустая стоит, — сказала Ирина. — Может, туда кого-нибудь поселим?
— Там печку топить надо!
— А на Блюхера, значит, всё само собой топится?
— Вот язык-то, — сказала свекровь. — А раньше и слова поперёк не говорила. Мы тебе двадцать лет как родные были, а как до дела дошло…
— Валентина Петровна, а что вы для меня сделали за эти двадцать лет? — спросила Ирина спокойно. — Я не в упрёк. Мне правда интересно.
— Я тебе Кирюшу нянчила!
— До двух лет. По субботам, когда я выходила на работу. Спасибо, я помню. А в апреле, когда он в травматологии лежал, вы сколько раз приезжали?
Валентина Петровна поджала губы.
— У меня давление.
— У меня тоже давление, — сказала Ирина. — Я с ним три недели на раскладушке в палате пролежала.
— Вот! — свекровь обвела всех взглядом. — Вот вам и вся любовь. Пока у неё ничего не было, она нам «спасибо за пирожки», а как комнату получила — сразу все чужие.
Милана вылезла из-под стола с котом на руках.
Алёна поправила дочке резинку и сказала как бы между прочим:
— Ир, я, кстати, в школе уже документы взяла. Личное дело, справку. В заявлении на перевод адрес указала — Блюхера. Чтобы место точно было.
Стало очень тихо.
Только кот мяукнул.
— Ты указала мой адрес? — переспросила Ирина.
— Ну а какой мне указывать, коченёвский? — удивилась Алёна. — Мне же надо, чтобы Милану взяли.
— Алён, я тебе ничего не обещала.
— Так мне бабушка сказала, что вопрос решён.
Ирина медленно повернулась к Валентине Петровне.
Та невозмутимо резала хлеб.
— Валентина Петровна.
— А что я? Я как лучше хотела.
— Вы сказали ребёнку, что вопрос решён.
— Так он и решён, — сказала свекровь. — Просто ты пока упираешься.
Домой Ирина с Павлом ехали молча.
На светофоре у Горской он всё-таки сказал:
— Ты бы помягче с мамой.
— Паш, твоя мама распорядилась моим имуществом и сообщила мне об этом последней.
— Ну она же не со зла.
— А от этого что-то меняется?
— Ир, нельзя же на чужой беде зарабатывать.
Ирина посмотрела на него.
Он ведь искренне так считал. Сидел, держал руль двумя руками, вёл машину аккуратно, как всегда, и искренне считал: комната жены — это общий ресурс, который семья вправе перераспределить. А если жена не хочет — значит, она зарабатывает на чужой беде.
— А на своей беде мне зарабатывать можно? — спросила она.
Павел не ответил.
В понедельник на работе у Ирины было четыре собеседования на кладовщика, увольнение водителя по соглашению сторон и скандал в бухгалтерии из-за отпускных.
Она пятнадцать лет работала в кадрах и давно научилась разговаривать с людьми, которые уверены, что им должны.
— Ирина Сергеевна, ну войдите в положение, — говорил водитель Ганин, тот самый, с прогулами. — У меня же дети.
— Сергей Николаевич, у вас три акта. Я предлагаю соглашение сторон, чтобы в трудовой всё выглядело спокойно.
— А по-человечески нельзя?
— По-человечески — это то, что я вам сейчас предлагаю, — сказала Ирина. — По закону было бы жёстче.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Ирина посидела минуту и подумала, что дома с ней разговаривают ровно как Ганин.
Войдите в положение.
По-человечески.
У меня же дети.
В обед она позвонила Свете. Света двадцать лет работала риелтором, курила на балконе и разговаривала так, будто у неё в кармане лежит Гражданский кодекс.
— Значит, слушай, — сказала Света. — Комната по наследству — твоя личная собственность. Статья тридцать шестая Семейного кодекса. Не совместно нажитое, при разводе не делится, мужу не положено ни метра. Это первое.
— Он и не претендует.
— Пока, — сказала Света. — Дальше. Если комната в собственности, сдавать ты её можешь сама. Согласие соседей по коммуналке не требуется, хотя жить с ними потом жильцам, поэтому лучше выбирать нормальных. Это второе.
— А если начнут скандалить?
— Пусть скандалят. Теперь главное. Ты хотела делать Алёне временную регистрацию?
— Я не хотела. Мне предложили.
— Не вздумай, — сказала Света буднично. — Регистрация сама по себе права собственности не даёт, но она подтверждает, что человек там живёт. Заселила, зарегистрировала, а потом она говорит: «Мне некуда идти, у меня ребёнок». И ты идёшь в суд. Полгода в лучшем случае. С ребёнком выселение — отдельная радость.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно. Ты у неё про долги знаешь?
Ирина замолчала.
— Вот и я про то, — сказала Света. — Проверь. Если есть исполнительные производства, приставы могут прийти по адресу, где должник живёт. И будут считать, что имущество в комнате — его. Потом сама будешь бегать с чеками и доказывать, что холодильник твой.
— Не надо мне такого.
— Вот. Делай нормально: договор найма на одиннадцать месяцев, акт приёма-передачи, опись имущества, показания счётчика, залог за месяц. Оформи самозанятость, плати налог четыре процента с физлиц и спи спокойно. Замок поменяй сразу. Ключи — только у тебя и у жильцов.
Вечером Павел пришёл с работы с пакетом и новой идеей.
— Слушай, я тут подумал, — сказал он, выкладывая на стол сосиски. — Есть же компромисс.
— Внимательно.
— Пусть Алёна поживёт три месяца. Бесплатно. Осень, потом зима начнётся, а к весне она встанет на ноги и съедет. Три месяца, Ир. Мы что, три месяца не вытянем?
— Пятьдесят одна тысяча, — сказала Ирина.
— Что?
— Три месяца по семнадцать. Пятьдесят одна тысяча. Это четверть курса. Это занятия с реабилитологом и бассейн.
— Ты всё на деньги переводишь, — поморщился Павел.
— А ты на что переводишь? Ты сейчас предложил заплатить пятьдесят одну тысячу. Просто не своими.
Павел открыл холодильник, постоял, закрыл.
— Ир, ну ты как чужая стала.
— Паш, скажи честно. Если бы это была твоя комната, от твоей тёти. И ты бы сдавал её, чтобы платить за Кирилла. А моя мама пришла бы и сказала: пусть там поживёт моя племянница, три месяца бесплатно. Ты бы что ответил?
— Ну это другое.
— Что другое?
— Ир, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Он взял тарелку и ушёл в комнату.
Дальше телевизор говорил за него.
Про долги Ирина узнала через два дня.
Не через сайты и не через знакомых. Просто заехала к свекрови за Кирилловым велотренажёром, который пылился у неё с прошлого года.
Ирина стояла в прихожей, а Люда с Валентиной Петровной разговаривали на кухне. Видимо, думали, что она уже ушла.
— Мам, ей надо срочно, ты пойми, — говорила Люда. — Её же с Троллейной выставили. Три месяца долг.
— Я понимаю.
— И новую квартиру ей не снять. Сейчас все паспорт смотрят, а у неё приставы уже счета арестовали. Куда я её дену? У меня в Коченёве две комнаты и печка.
— Ничего, Люд. Ирка помучается и уступит, она мягкая. Я потому и сказала сразу, что решено. Когда решено, легче соглашаться.
Ирина взяла велотренажёр и вышла.
Дверь она закрыла тихо. Она это умела.
Значит, они знали.
Знали ещё весной, когда Кирилл лежал в травматологии на вытяжении, а свекровь приходила с бульоном и гладила Ирину по спине.
Знали и уже искали, на кого переложить Алёну.
И нашли тётю Зою, которая умерла в феврале.
Двадцать пятого августа Ирина получила свидетельство у нотариуса. Тридцатого — выписку из ЕГРН.
Тридцать первого приехал слесарь и поставил новый замок.
— Ключей сколько делать? — спросил он.
— Три.
Первого сентября Милана всё-таки пошла в школу в Коченёве: Люда за день до линейки вернула личное дело.
Второго сентября Ирина выложила объявление и получила девять откликов за вечер.
Четвёртого приехали смотреть комнату две магистрантки из Кемерова — Даша и Настя. Вежливые, в кроссовках, с мамой одной из них по видеосвязи.
— А можно мы шторы свои повесим? — спросила Даша.
— Шторы вешайте. Гвозди в стену не бейте.
Подписали договор на одиннадцать месяцев.
Семнадцать тысяч в месяц плюс коммунальные платежи по квитанции. Залог за месяц. Опись: диван, шкаф, стол, четыре стула, холодильник «Бирюса» рабочий, чайник, микроволновка. Акт приёма-передачи. Показания счётчика электроэнергии. Две подписи.
Ирина отдала два ключа.
Третий положила в карман.
— А кто тут жил до нас? — спросила Настя.
— Моя тётя. Сорок лет в депо отработала.
— Ой. А можно мы календарь с котятами обратно повесим? Он за шкафом лежит. Симпатичный.
— Вешайте, — сказала Ирина.
И почему-то опять чуть не заплакала.
Свекровь приехала на Блюхера восьмого сентября.
С Алёной, с Миланой, двумя клетчатыми сумками и коробкой посуды.
Ирине позвонила Нина Егоровна:
— Ирочка, тут к тебе делегация. Шумят в коридоре. Ты приезжай, а то я полицию вызову, у меня давление.
Ирина приехала через двадцать минут.
Валентина Петровна стояла посреди коридора в плаще. Алёна держала Милану за руку. Из-за приоткрытой двери комнаты выглядывала перепуганная Даша.
— Это что такое? — свекровь ткнула пальцем в сторону комнаты. — Кто это?
— Это Даша. Она здесь живёт.
— В смысле — живёт?
— В прямом. По договору. С четвёртого сентября.
— Ты! — свекровь задохнулась. — Ты нам ничего не сказала!
— Валентина Петровна, я вам говорила три раза. В воскресенье за супом, потом по телефону и потом ещё раз по телефону.
— Ты сказала, что подумаешь!
— Я сказала, что комната сдаётся.
Алёна вдруг заплакала. Громко, некрасиво. Милана тут же заплакала вместе с ней, ничего не понимая.
— У меня ребёнок! — крикнула Алёна. — У меня ребёнок, а ты студенткам! Тебе чужие люди дороже!
— Алён, у меня тоже ребёнок, — сказала Ирина. — И этот ребёнок в июне заново учился садиться.
— Так у тебя же муж! У тебя всё есть!
— У меня есть комната, из которой я плачу за реабилитацию сына. Всё остальное — отдельный разговор.
— Так выгони их! — свекровь показала на дверь. — Скажи, что передумала, и пусть съезжают.
— У нас договор.
— Да порви ты его!
— Валентина Петровна, я договоры не рву. Я их подписываю и выполняю.
— Сдай нам! — свекровь вдруг оживилась. — Пусть Алёна тебе платит. Ну не семнадцать, сколько сможет. Тысяч пять.
— Валентина Петровна, у неё приставы счета арестовали, — сказала Ирина.
Стало тихо.
Даша осторожно прикрыла дверь.
— Откуда… — начала свекровь.
— От вас с Людой. Вы на кухне громко разговариваете.
Из третьей комнаты вышел Толик, вахтовик, в спортивных шортах и майке. Посмотрел на всех и сказал:
— Народ, я с самолёта. Может, на лестнице продолжите?
Свекровь развернулась и пошла к выходу.
Уже на пороге обернулась:
— Ты пожалеешь, Ирина. У тебя сердца нет.
— У меня сын есть, — сказала Ирина.
Дома началась зима, хотя на улице был сентябрь.
Павел перестал ужинать вместе со всеми. Приходил, разогревал еду, уносил тарелку в комнату. Разговаривал ровно, вежливо, короткими фразами.
— Хлеб кончился.
— Я к маме.
— Не жди.
— Пап, вы поругались? — спросил Кирилл.
— Нет, — сказал Павел.
— А чего тогда?
— Мама решила, что она главная.
Кирилл посмотрел на отца, потом дошёл на ходунках до кухни и спросил Ирину:
— Мам, а мы точно поедем в Бердск?
— Точно. Двадцатого. Первый курс оплачен.
— А если папа будет против?
— Он не против, — сказала Ирина. — Он просто пока сам не понял, чего хочет.
Через неделю Павел завёл разговор.
— Ир, давай начистоту. Ты вообще как видишь дальше?
— В каком смысле?
— Ну, если ты такая самостоятельная. Может, тогда и квартиру поделим, чтобы всё честно.
— Давай, — сказала Ирина. — Трёшка куплена в браке, оформлена на нас двоих. Доли равные. Статья тридцать девятая Семейного кодекса. Кирилл живёт со мной.
Павел явно не ожидал такой готовности.
— И комнату посчитаем, — сказал он.
— Комнату не посчитаем.
— Почему это?
— Потому что наследство. Статья тридцать шестая Семейного кодекса. Личная собственность супруга. Хочешь — проверь.
— Понятно, — сказал Павел. — То есть ты всё уже узнала.
— Я всё узнала, — согласилась Ирина. — Даже то, что твоя мама с апреля искала, куда пристроить Алёну. С апреля, Паш. Ты знал?
Он молчал секунд десять.
— Ну она мне говорила что-то.
— В апреле?
— Не помню.
— Помнишь. Просто отвечать не хочешь.
Он ушёл к матери и три дня жил там.
Вернулся с сумкой, поставил её в прихожей и ничего не объяснил.
В октябре Кирилл прошёл первый курс.
Двадцать один день: зал, бассейн, механотерапия, массаж. Каждый вечер он засыпал ещё до того, как Ирина успевала закрыть шторы.
Домой вернулся без ходунков, с одной тростью. На второй день без спроса дошёл до магазина за мороженым, чем довёл Ирину почти до сердечного приступа.
Аренда приходила стабильно. Девочки платили пятого числа, ни разу не задержали. Один раз прислали фото прорвавшегося смесителя и сами же вызвали сантехника.
Нина Егоровна докладывала по телефону:
— Тихие. Свет в коридоре гасят. Хорошие девочки.
Ирина откладывала на второй курс и завела отдельную карту, которую про себя называла «тётя Зоя».
В ноябре позвонила Люда.
— Ир, ты извини, что я, — сказала она каким-то скомканным голосом. — Слушай, ты не могла бы… Мама попросила узнать.
— Что узнать?
— Ну… вы там не могли бы помочь. Ей платить нечем.
— Кому платить и за что?
Выяснилось вот что.
Ещё в мае, когда Алёну выселили с Троллейной, Валентина Петровна взяла на себя потребительский кредит. Четыреста тысяч. Закрыть микрозаймы внучки, чтобы «девочка начала с чистого листа».
Платёж — двенадцать двести в месяц. Пенсия — двадцать три тысячи.
Алёна обещала отдавать половину. Отдала два раза. А в сентябре, после истории с комнатой, обиделась на всех сразу, собрала Милану и уехала обратно в Коченёво к матери.
Работу нашла в райцентре. Зарплата — тридцать одна тысяча. Приставы удерживали половину.
— Она говорит, ей самой не хватает, — сказала Люда. — А мама теперь на таблетках экономит.
— Люд, а почему мама не посоветовалась ни с кем, когда кредит брала?
— Ну она же думала, всё сложится. Она была уверена, что вы комнату дадите. Алёна бы тогда аренду не платила и постепенно всё вернула.
Вот и весь план.
Аккуратный, продуманный, стоявший на одной-единственной опоре:
Ирка помучается и уступит.
— Люд, я маме помочь не могу, — сказала Ирина. — У меня в декабре второй курс. Двести десять тысяч. Я третий год не была в отпуске и год не покупала себе ничего дороже колготок.
— Я так и знала, — сказала Люда. — Ты всегда только про себя.
И положила трубку.
Вечером Павел стоял в дверях кухни, засунув руки в карманы.
— Люда звонила?
— Звонила.
— И?
— Я сказала «нет».
Он покивал.
— Ир, ну это же мать.
— Это твоя мать, Паш. И это её кредит. Она взяла его, не спросив ни тебя, ни меня. Зато очень уверенно распорядилась моей комнатой.
— Двенадцать тысяч в месяц — это же немного.
— Это половина зала для Кирилла.
Павел посмотрел в пол.
— Я могу со своих платить.
— Плати, — сказала Ирина. — Я тебе слова не скажу. Только сначала кредит за машину закрой, у нас ещё восемь месяцев.
Он постоял ещё немного и вышел.
Ночью Ирина слышала, как он разговаривает по телефону на лоджии. Тихо, долго. Один раз сказал громче обычного:
— Мам, ну хватит уже.
Двадцатого декабря они с Кириллом снова поехали в Бердск.
Оплата прошла утром с карты «тётя Зоя». Ирина сфотографировала чек и убрала телефон.
В холле центра было душно. Пахло хвоей и хлоркой из бассейна.
Кирилл шёл по коридору к посту. Трость держал уже больше по привычке, чем по необходимости, и вредничал:
— Мам, ну не иди рядом. Я не маленький.
— Иду где хочу.
— Ты мне сзади дышишь.
— Дышу как умею.
Телефон в кармане завибрировал.
Ирина посмотрела на экран: «Валентина Петровна».
Второй вызов.
Третий.
Она перевернула телефон экраном вниз и убрала обратно в карман.
— Кто это? — спросил Кирилл.
— Потом, — сказала Ирина и придержала перед ним дверь в зал.
