С тех пор как Тимофей бросил её, Даша всё пыталась заштопать свой разрушенный мир, но он то и дело грозился разойтись по швам. Контролировать было сложно даже себя, не то что окружающих, но Даша не сдавалась. И победы случались – месяц назад шестилетний сын Митя перестал мочить ночью постель – пришёл однажды утром на кухню с примятыми после сна волосами и сказал:
– Екатерина Юрьевна была права, у меня получилось. Главное – не волноваться, да, мам?
Екатерина Юрьевна – это психолог, к которому Даша водила сына. Мальчик тяжело пережил расставание с отцом. Психолог говорила, что у Мити это психологическое – раньше его укладывал спать отец, и он скучал по нему, непроизвольно возвращаясь в те годы, когда намочить постель не было чем-то страшным, ведь папа всегда придёт на помощь.
– Ты молодец, Митюша! – сказала Даша, пошла в ванную и там заплакала, чтобы он не видел, и мысленно обвела этот день красным кружком – день их с Митей победы. Это и правда была победа, потому что месяц сын спал спокойно и даже тик у него прошёл.
А потом во дворе появилась девочка.
Даша увидела её в первый раз в пятницу. Девочка гуляла со своей мамой на их площадке, и Даша сначала подумала, что они случайно сюда забрели. Голова у девочки была чуть запрокинута, одна рука прижата к груди, пальцы скрючены, как сухие ветки, рот приоткрыт. Даша почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел, а к горлу подступает ужас – Митя испугается, он же такой ранимый, и проблемы снова вернутся!
Она быстро увела сына с площадки, но на следующий день снова увидела их.
– Квартиру в пятом подъезде купили, – сообщила соседка. – Хорошая такая женщина, Аней зовут, замотанная только вся. И дочка у неё – Соня.
Даша не ответила. Она думала о том, что Митя обязательно заметит Соню, и ей придётся как-то ему это объяснять. Она вспомнила, как полгода назад в садике у одного мальчика появилась непонятная сыпь, и как так Митя испугался, что мыл руки по двадцать раз за день, а по ночам ему снились кошмары – он всегда боялся чем-нибудь заболеть. И что теперь будет? Она объяснит ему, конечно, что это не заразно, но кто знает, как на это отреагирует Митя.
– Мама, ты видела ту девочку во дворе? – однажды спросил он.
Даша похолодела.
– Видела, – осторожно ответила она. – И что?
– Она какая-то странная, что с ней?
– Не знаю. Может, балуется просто.
Она постаралась перевести тему, а потом не спала до трёх ночи: смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. Ей казалось, что болезнь уже просочилась в их с Митей жизнь – через форточку, через подъезд, через глаза сына. Вот завтра он проснётся, а постель снова мокрая. Или тик вернётся. Он ведь такой ранимый, такой хрупкий.
Даша решила гулять с Митей в другое время: в восемь утра, пока двор пуст и асфальт ещё влажный, в обед, когда все едят, а потом идут на дневной сон, выходили вечером, в сумерках, как воры. Но Аня, похоже, тоже выбирала время, когда других детей во дворе меньше, и они всё равно сталкивались.
Тогда Даша решила поговорить с матерью девочки. Несколько раз видела её из окна: худая, светлые волосы собраны в небрежный пучок, под глазами – серые тени. Каждый раз говорила себе: не надо, это унизительно, ты взрослый человек. Каждый раз отходила от окна. Но страх за Митю был сильнее стыда.
Она подошла к Ане у подъезда, чувствуя, как горят уши, и спросила, стараясь улыбаться:
– Простите, а вы не подскажете, во сколько вы обычно гуляете? Просто у нас режим, а Митя очень впечатлительный, я бы не хотела, чтобы…
Она запнулась. Слова вышли липкими, стыдными. Но Митя был важнее.
Аня посмотрела на неё и тихо сказала:
– Я поняла. Не волнуйтесь. Мы будем гулять, когда вы не гуляете.
Даша кивнула и ушла, чувствуя себя отвратительным человеком, но ночью спала спокойнее.
Неделю всё шло хорошо, они не пересекались. Даша почти забыла о Соне, только иногда, выглядывая в окно, видела её светлую макушку.
А потом наступила жара. Митя ныл, что ему душно и что он хочет гулять. Даша устала, у неё болела голова. Она решила: «Ладно, выйдем на десять минут. В такую погоду они точно не гуляют».
Двор был пуст. Пахло раскалённым асфальтом и зноем. Но Аня и Соня были там.
Внутри всё оборвалось. Ей хотелось схватить Митю и увести, но ноги словно приросли к земле. А Митя уже бежал, громко шлёпая подошвами.
– Здравствуйте! – крикнул он, обращаясь к Ане. – А почему она так странно ходит?
Аня наклонилась и посмотрела на Митю. Лицо у неё было бледное, но голос – ровный.
– У неё болезнь такая. Ручки и ножки не всегда её слушаются, но она всё понимает. И даже очень любит, когда с ней разговаривают.
Митя задумался. Даша словно видела, как двигаются его мысли, и отчаяние затопляло её изнутри.
– Она что, навсегда такая? – спросил Митя.
– Да, – сказала Аня. – Навсегда. Даже мороженое она сама есть не может, я её кормлю.
Митя посмотрел на Соню, на её скрюченные пальцы, на приоткрытый рот. Соня издала странный звук – не то кашель, не то смех. Митя отступил на шаг.
Даша схватила его за руку и потащила домой, бормоча что-то про жару и плохое самочувствие.
Ночью Митя заплакал. Даша услышала это сквозь сон – его тонкий, щемящий всхлип. Она вбежала в его комнату. Митя лежал, уткнувшись лицом в подушку, плечи дрожали.
– Митя! Что случилось?
Он плакал так, как будто внутри у него лопнуло что-то, и теперь через него – всхлип за всхлипом – выходила какая-то страшная правда.
– Она не может есть мороженое, – прошептал он сквозь слёзы. – Она даже ложку не держит.
Даша положила руку сыну на спину – мокрую, горячую – и вдруг с ужасом поняла: она понятия не имеет, что сказать.
– Спи, – сказала она. – Завтра всё пройдёт.
Но это было враньё. И она знала это.
Следующие два дня Митя ничего не говорил, но однажды утром поднял глаза от тарелки и спросил:
– Мам, а Соня знает, какое мороженое самое вкусное?
– Не знаю, – осторожно ответила Даша.
Митя немного подумал и вернулся к каше.
Когда через несколько дней они снова встретили Аню с Соней на площадке, Даша оставила Митю на качелях и подошла к Ане, которая сидела на лавочке. Что-то в ней больше не умещалось.
– Послушайте, – сказала она, и голос её дрогнул. – Я не хочу с вами ссориться. Но мой сын после той встречи плакал всю ночь. Он очень впечатлительный, мы у невролога наблюдаемся с тиком и энурезом. У него только-только всё наладилось, а теперь…
Она запнулась. Аня медленно повернула голову.
– А вы считаете, я виновата? – спросила она.
– При чём здесь вина, я просто хотела попросить… – начала Даша.
– Попросить, чтобы мы исчезли? – вдруг зло спросила Аня. – Знаете, я устала. Устала, что все отводят глаза или, наоборот, пялятся, словно в цирк пришли. Вы хоть раз задумались о том, каково мне? Да, ваш сын узнал о том, что в жизни не всё так гладко, и ему стало больно. Но ведь это и есть… – она не договорила, махнула рукой. – Или вы хотели, чтобы он рос как в теплице? Так не получится.
– Я его мать! – выкрикнула Даша. – Я защищаю его!
– От чего? – Аня встала. – От сострадания?
Даша хотела ответить, но в этот момент краем глаза заметила, что качели пусты.
– Митя! – позвала она.
Песочница была пуста. Качели качались, поскрипывая, но никто на них не сидел.
Аня побледнела и закричала:
– Соня!
Но детей нигде не было.
Женщины тут же забыли о ссоре и разом бросились на поиски, действуя слаженно, как единый организм.
– Не видели мальчика с девочкой? – спрашивала Даша у прохожих. – Мальчик тёмненький, а девочка светленькая и плохо ходит.
Какой-то мужик у ларька мотнул головой:
– Видел, в ларёк они вошли.
Они бросились внутрь. Даша не чувствовала ног, в ушах стоял звон.
У окна, на белом пластиковом стуле, сидела Соня. Её голова была чуть склонена набок, но на лице – улыбка.
Рядом стоял Митя. В одной руке он держал бумажный стаканчик с тающим мороженым, в другой – одноразовую ложечку. Он аккуратно зачерпывал белую кашу и подносил к губам девочки.
– Открой ротик, – тихо говорил он. – Вот так. Вкусно?
Соня издавала звук, похожий на «ы-ы-ы», и сучила ногой. Митя улыбался.
Даша стояла и смотрела. Она не могла ни двинуться, ни закричать, ни заплакать. Всё, чем она жила последние годы – страх, контроль, дезинфекция чувств – всё это вдруг показалось ей таким мелким, таким ничтожным…
Аня тихо подошла, встала рядом. Она тоже молчала.
– Я решил угостить её мороженым, – сказал Митя, заметив их. – Соня не может сама, у неё ручки не слушаются. А я могу. Она уже третью ложку ест.
И он снова зачерпнул мороженое.
– Митя, – тихо позвала Даша.
Он обернулся.
– Я люблю тебя, – сказала она.
И заплакала.
Аня положила ладонь ей на плечо. И они стояли так, две женщины, каждая со своей бедой, и смотрели, как их дети едят мороженое у окна, за которым медленно, неохотно начинался дождь.
