Небольшой уездный городок тонул в осенней грязи. Низкое серое небо, казалось, давило на покосившиеся крыши, а ветер гнал по пустым улицам пожухлые листья и запах дыма. В отделении полиции было немногим уютнее: пахло застарелым табаком, чернилами и казённым сургучом. Фёдор Иванович, городничий, человек с одутловатым лицом и бегающими глазками, восседал за массивным дубовым столом, когда дверь отворилась и в комнату вошёл седовласый мужчина.
От вошедшего шёл стойкий запах лекарств — смесь камфары, карболки и ещё чего-то горького, больничного. Это был Иннокентий Павлович Покула, местный фельдшер, человек, которого в городе знала каждая собака.
— А ещё кого-нибудь нашли, кроме девушки? — спросил он глухо, снимая промокший картуз.
Городничий оторвался от бумаг, поправил очки и вздохнул с той особой начальственной усталостью, что даётся годами службы.
— Нет, больше никого. Была найдена только молодая девушка со следами насильственной смерти. А нашли её крестьяне из соседней деревни. — Он сделал паузу и многозначительно понизил голос: — Ох, не смею вас заверить, но они и есть первые подозреваемые. Уж больно у них ответы на допросе разнятся. Да и пьяные они были в тот момент. Может, конечно, их бес попутал, кто знает…
— А вы кем ей приходитесь-то? — вдруг спохватился городничий, пристально глядя на лекаря.
Иннокентий Павлович провёл ладонью по лицу, собираясь с силами:
— Я дядя покойной. Иннокентий Павлович Покула. А давайте-ка я с ними поговорю? Уж мне-то они не соврут. Я их тут всех поголовно знаю, многих лечить доводилось.
— Соврут — не соврут, но это уже не вашего ума дело, — отрезал Фёдор Иванович, и голос его стал жёстким. — Да и вообще, все улики против них. Вот и кольцо при них было найдено, золотое. Явно с девушки сняли.
Он открыл ящик стола и извлёк на свет тускло блеснувшее кольцо.
— Как звали покойную-то?
— Мария, — выдохнул лекарь.
— Упокой душу рабы Божьей Марии, — перекрестился полицейский и положил кольцо на стол.
Иннокентий Павлович взял улику в руки, поднёс к свету, повертел. Лицо его вдруг изменилось.
— Но это не её кольцо. У неё такого не было. Да и вообще, это же мужское кольцо! Смотрите, какое массивное. И именное. На нём видите? Взгляните… «ДДР».
— Постойте-ка, постойте! Какие ещё инициалы? — городничий выхватил кольцо из рук лекаря, вгляделся в гравировку, и лицо его побагровело. — Ну всё, хватит на сегодня. Я и так превысил свои служебные полномочия, разговаривая тут с вами. Вступайте, вступайте, любезный, далее уж без вас. Тут и так всё понятно.
И Фёдор Иванович быстренько вытолкал седовласого лекаря из кабинета и демонстративно громко захлопнул за ним дверь.
Оставшись в коридоре, Иннокентий Павлович прислонился к стене и едва слышно прошептал:
— Д. Д. Р. А часом не инициалы ли это младшего сына нашего помещика, Дмитрия Дмитриевича Рыкова? Сына-то его как отца зовут Дмитрием. Надобно разузнать, где он находился в эти дни. Было ли у него такое кольцо. И немедленно.
—
Имение Рыковых стояло на холме, надменное и неприступное, как его хозяин. Кирпичный завод на окраине уезда приносил доход, а связи в губернии — безнаказанность. Дмитрий Эрастович, грузный мужчина с холёной бородой и перстнями на пухлых пальцах, встретил лекаря на пороге, даже не предложив войти.
— А позвольте поинтересоваться, где ваш сын, Дмитрий? — спросил Иннокентий Павлович, глядя помещику прямо в глаза.
— А кто ты такой, чтобы мне задавать такие вопросы? — грубо ответил хозяин имения, сверля посетителя презрительным взглядом. — Будет вам известно, любезнейший, что Дмитрий мой сейчас со своими друзьями гостит у одного из приятелей, за сто вёрст отсюда, в имении графа Чернихова. И мне вчерась письмо от него пришло.
Он достал из шифоньера какую-то бумагу и небрежно потряс ею перед лекарем.
— А позвольте полюбопытствовать… — Иннокентий Павлович протянул руку к письму.
— Так! А я посмотрю, тебе недостаточно моего честного благородного слова? — Помещик быстро убрал бумагу в карман халата и крикнул в сторону двери: — Иван! Проводи гостя! И вели его больше в дом не пущать! Тоже мне, умник выискался! Догонку с порога!
Слуги, возникшие будто из ниоткуда, подхватили лекаря под руки и выставили за ворота.
—
Обратная дорога шла через лес. Иннокентий Павлович ехал шагом, опустив поводья и погрузившись в свои мысли. Перед глазами стояла маленькая девочка с белыми бантами, которую он когда-то держал на руках. Потом — юная барышня в бальном платье, которую он вёз на первый бал. Машенька, его любимая племянница. Дочь его покойных друзей, Натальи и Григория.
— Кому же понадобилось убивать мою деточку? — шептал он в пустоту. — Что это за нелюди? Почему именно она?..
Слёзы текли по его морщинистым щекам, и он утирал их рукавом.
— Простите меня, Наталья и Григорий, что не доглядел. Что не сумел спасти вашу Машеньку. Я же обещал вам… Обещал присмотреть за ней, если с вами что-нибудь случится. А тут такое горе…
В этот момент позади себя он услышал какой-то шум. Хотел обернуться, но тут же получил сильный удар по голове. Иннокентий Павлович мешком свалился с лошади и потерял сознание.
К лежащему на земле лекарю подошёл молодой господин и с большой издёвкой произнёс:
— Никто не смеет нос совать в мои дела. Уберите его быстрее с дороги!
— Барин, а что с конём-то делать? — раздался голос самого здорового из подручных.
— Коня с собой забирать мы не будем. Отпусти его. Незачем. Сразу догадаются, кто его хозяина на тот свет отправил. Да сумку, сумку-то его заберите! Не оставляйте следов.
— А может, его просто к дереву привязать? Пусть волки или медведь… — начал было один из сообщников, но осёкся. — А я не стану грех на душу брать, как в прошлый раз. Он ведь моего брата на ноги поставил. Я знаю его. Это наш лекарь, Иннокентий Палыч.
— А я посмотрю, ты уже позабыл, что нам всем каторга светит! — осёк того молодой господин. — Одним больше, одним меньше. А если он вдруг расскажет, что тогда?
Он помолчал, обдумывая что-то.
— Но убивать его действительно не будем. Слишком подозрительно будет. Давайте, берите верёвку, отнесите его подальше от дороги.
—
Когда сознание начало возвращаться к Иннокентию Павловичу, вокруг была глубокая ночь. Глаза чуть приоткрылись, но всё равно ничего не было видно. Кровь медленно сочилась из раны на голове, стекая на лицо липкой дорожкой. Руки и ноги сильно затекли. Сколько же он так простоял, неподвижно привязанный к дереву? Сутки? А может, двое? Сил совсем не осталось. Изо рта торчал кусок тряпки, и все попытки что-либо крикнуть заканчивались только тихим мычанием.
«Так, значит, вот кто виновник», — пронеслось в его голове. — «А отец-то его утверждал, что он не дома. А он в это время с дружками разбой в лесу устраивает, себе на потеху. Эх, жаль, что я тут, а то бы… А хотя чего жаль-то? Городничий сразу смекнул, чьих рук дело. Но, видать, денег они ему дали. Или ещё чего. Да они все тут заодно. Про душу вон говорили… Но, видать, ни одно преступление ими совершено и скрыто. Просто Машу случайно нашли, а так бы никто и не прознал, что в нашем уезде творится».
Хруст сухой ветки прервал его рассуждения. Иннокентий Павлович из последних сил повернул голову в сторону шума и увидел тёмный силуэт. А через секунду — два светящихся в темноте глаза.
«Ну вот и смертушка моя пришла, — пронеслось у него в голове. — Эх, жаль, что так помереть придётся. И некому теперь отомстить за мою девочку».
Человек приблизился. Он был высок, одет во всё чёрное, и двигался с какой-то нечеловеческой плавностью. Он вынул кляп изо рта лекаря, одним движением разорвал верёвки, и Иннокентий Павлович рухнул на землю. Незнакомец наклонился, прикоснулся пальцем к ране на голове, поднёс окровавленный палец к губам и слизнул кровь.
— Так ты, оказывается, жизни спасаешь? — произнёс он задумчиво.
— Странно это как-то звучит, — пробормотал лекарь, пытаясь приподняться. — Но вы же меня спасли. Значит, вы уж не такой плохой, как о себе думаете.
— А я такой, какой я есть. И причём довольно давно.
— А кто вы? Ну, вернее, как вас величать? Всё-таки вы жизнь мне спасли.
— Я просто блуждающий по свету странник. Имя у меня, может быть, и было когда-то, но я его уже давно забыл. Я так долго живу, что даже уже и не помню, откуда я родом и кем был раньше.
— Но на вид вам всего лет сорок, не более. О каких же годах может идти речь? Или у вас амнезия?
Незнакомец вдруг улыбнулся и, отойдя на несколько шагов, внезапно исчез. В один миг просто пропал из вида. А через мгновение появился вновь, уже за спиной лекаря.
— А, понятно, — кивнул Иннокентий Павлович. — У вас просто феноменальная способность к перемещению.
— Да тут, батенька, ничего необычного нет, — незнакомец хмыкнул и вдруг оторвался от земли на полметра и завис перед лекарем в воздухе.
— Ну а тут и вовсе нет ничего необычного. Один мой знакомый после путешествия по Индии рассказывал мне о левитации йогов. Видать, и у вас есть эти навыки.
— Я первый раз вижу перед собой человека, который ничему не удивляется! — разочарованно воскликнул незнакомец.
— Так почему же? Удивляюсь. Ещё как удивляюсь. Только вот злобе людской да её безнаказанности.
— А это ты про тех молодых людей, что тебя к дереву привязали?
— Да, и про них тоже. Но прошу прощения, мне пора. Раз я свободен, у меня осталось ещё одно очень важное дело, пока ещё кто-нибудь не пострадал.
— А у тебя ничего не получится, — вдруг спокойно ответил незнакомец. — Тебя убьют. И убьют уже наверняка. Ты даже слово вымолвить не успеешь.
— А как же справедливость? А как же суд?
— А есть только твой и мой суд. Всё остальное — лишь видимость. Ты хочешь справедливости? Я могу показать тебе путь. Но дороги назад уже не будет. Хотя… всё повторяется.
— Как-то вы непонятно изъясняетесь.
— А чего тут непонятного? Вот ты, к примеру, не спас свою племянницу. Не смог. Или не успел. Но ровно через сто лет всё это повторится в точности. И у тебя опять появится шанс всё исправить. Все события в мире так или иначе повторяются: по кругу, по ритму, по цикличности. И это тоже будет иметь место.
— Так это же через сто лет! — воскликнул лекарь. — А сейчас? Что сейчас-то я могу сделать?
— Наказать. Всего лишь только наказать обидчиков. И не более. Но повторяю тебе ещё раз: назад пути уже не будет.
—
Из газеты «Северный вестник» от 1 августа 1843 года:
«В имение Дмитрия Эрастовича Рыкова, владельца кирпичного завода, ночью ворвался неизвестный. Перепугал всю дворню, убил помещика, сына и всех его приятелей. После разогнал охотничьих собак, спалил птичник и выпустил на волю племенных свиней. Затем разгромил боярские покои, сжёг библиотечный флигель. Однако этого ему показалось мало, и перед уходом погромщик подпалил весь дом, и ждал до тех пор, пока он весь не сгорел. После багром растащил дымящиеся брёвна по полю, чтобы от усадьбы не осталось и следа. Поиски злоумышленника не принесли никаких результатов».
—
Шёл 1943 год. Война катилась по русской земле, оставляя за собой пепелища и братские могилы. В глухом лесу, в партизанской землянке, командир отряда говорил уже немолодому мужчине лет сорока семи:
— Сергей, тебе сегодня ночью лучше в отряде остаться. Ты ведь знаешь, что немцы контролируют все подходы к городу.
Сергей аккуратно укладывал в вещмешок гранаты и динамит. Лицо его было сосредоточенным и мрачным.
— Так когда же они не контролировали? Не впервой. К утру обязательно вернусь. Я должен передать, сам знаешь. Связной будет ждать, да и не он один.
— Знаю, знаю, что она у них, — вздохнул командир. — Но мы ничем не можем ей помочь, только ребят положим. Немцы охраняют это здание как крепость. Вчера разведчики вернулись и доложили, что уже за два квартала всех проверять начинают. Да и она… она ведь знала, на что идёт.
— Знала? Не знала! — резко ответил Сергей. — Что ты мне, командир, одно и то же твердишь? Не могу я сидеть и ждать, когда они её повесят. Уж лучше я…
— Я приказываю тебе туда не лезть! — повысил голос командир. — У тебя другое задание. Ты и своё провалишь, и ей не поможешь. Сложить голову — дело нехитрое.
— Ладно, командир, на месте разберёмся, что и как. Семь бед — один ответ.
И, попрощавшись, он быстро вышел из землянки в холодную ночь.
—
— Ну что, молчит? — спросил офицер у солдата, охранявшего дверь в камеру.
— Так точно, молчит, — ответил солдат. — Ни слова из неё не вытянули, словно язык проглотила.
— Странные эти русские. Совсем смерти не боятся. А кто ещё там с ней?
— Да старик один. Есть подозрение, что он тоже с бандитами сотрудничает. Его вчера привезли.
— А почему мне не доложили?
— Не успели, господин офицер. Днём он был при смерти, только за ночь немного в себя пришёл. Мы думали, он до утра не доживёт.
— Хорошо, утром его ко мне на допрос. А эту… — офицер кивнул в сторону камеры, — нужно показательно казнить на площади перед всеми. Пусть видят, что будет, если помогать бандитам.
— Слушаюсь, господин офицер, — ответил солдат и проводил взглядом нового, недавно прибывшего из Франции для борьбы с партизанами майора СС Штайнберга. У того был большой опыт в таких делах, и руководство возлагало на него большие надежды по наведению порядка.
—
Утром старика привели на допрос. Он выглядел так, будто ему перевалило за сотню лет, но глаза горели живым, пронзительным огнём.
— Ты кто такой? Откуда и чего ты в лесу делал? — начал допрос Штайнберг на чистом русском языке.
— Так я живу там, — ответил старик спокойно. — И уже давно живу. Так давно, что даже не помню сколько.
— А ты что, бандитам помогаешь?
— Смотря кого вы называете бандитами. Вот раньше так разбойников называли, грабителей, убийц, насильников. А сейчас… я даже и не знаю, кого так называют.
— Это те, которые убивают наших солдат и офицеров!
— А я никого не убивал и никому не помогаю. Я вообще сторонюсь людей. А какой нынче год-то?
— Ого! Да ты что, совсем из леса не выходил, старик? Сейчас год триумфа немецкого оружия, и в этом году мы наконец разобьём…
— Я говорю: какой год, будьте любезны? — повторил старик твёрдо.
— Сейчас 1943-й. А месяц тебе, старик, тоже сказать? Ты случайно умом не тронулся в своём лесу?
Старик лишь смотрел на свои пальцы, загибая их по очереди и явно что-то считая в уме. Затем удивлённо произнёс:
— А ведь ровно сто… Как мне и сказал тот странник.
— Что «сто»? Какой странник? И что он тебе сказал? — вдруг оживился Штайнберг.
— Он сказал, что я исправлю свою ошибку. И что у меня будет ещё один шанс. Так как всё в этом мире повторяется. Судя по тому, что я тут и ещё живой, видать, он был прав.
— Понятно. Ты не в своём уме, старик, — с досадой выдохнул офицер. — Но что всё-таки означает «сто»?
— Так лет сто означает. Через сто лет у меня и появится шанс всё исправить, — закончил старик и протянул вперёд руки, показывая сжатые кулаки.
— Вы его сильно не бейте, что с этого умалишённого взять? — махнул рукой офицер солдатам. — А лучше приведите сюда эту… Как её?
— Мария, господин офицер, — подсказал солдат.
— Да, давайте её сюда, эту Марию. Думаю, у неё есть что нам сказать. Хотя если она и раньше молчала…
— Слушаюсь, — солдат вышел.
Как только в комнате прозвучало имя «Мария», старик тут же приподнял голову, и глаза его загорелись. Солдат, державший его, ударил старика кулаком в челюсть — так сильно, что разбил руку в кровь и оставил кровавый след на бороде узника.
— А он ведь понимает, о чём мы говорим! — воскликнул солдат, тряся разбитой рукой. — Он не так прост, господин офицер!
— Не думаю, — ответил Штайнберг. — Но проверить стоит. Пусть пока побудет здесь. Посмотрим, что он запоёт, когда девушку увидит. Возможно, они знакомы.
В комнату ввели Марию и усадили на табурет. Лицо её было разбито так, что, казалось, на нём не осталось живого места. Синяки, ссадины, запёкшаяся кровь.
— Так, значит, это и есть та самая Мария, — прохаживаясь взад-вперёд, констатировал Штайнберг. — А мы сегодня повесим тебя на площади. Ты ничего не хочешь нам сказать напоследок? В назидание другим.
Девушка медленно обвела всех глазами и, остановив взгляд на старике, тихо прошептала:
— Отец… Если вы выживете, пожалуйста, передайте… что я ничего им не сказала.
Штайнберг схватил со стола протокол допроса:
— Так, значит, Иди… домовская… За что ж ты сражаешься? Советская власть забрала у тебя и мать, и отца! А ты за неё готова жизнь отдать?
— Никто у меня ничего не забирал, — сквозь зубы процедила девушка. — Они ещё в гражданскую погибли.
— А дядя твой, Сергей? Тут написано, что у тебя ещё и дядя есть. Где он сейчас? В лесу с бандитами? Мария Григорьевна — ну, или как вас там ещё…
Сидящий до этого тихо старик вдруг оживился и едва слышно спросил:
— Как тебя зовут? Мария Григорьевна? А маму-то, маму как величали?
— Наталья, — ответила девушка и даже дёрнулась от этих слов, вглядываясь в старика. — А вы что, знали моих родителей? Кто вы?
— А ведь странник не соврал, — улыбнулся старик. — Только вот одного не могу понять: откуда он это всё знал? Ну да ладно.
Он облизнул языком кровь на своей бороде — ту самую, что оставил разбитой рукой немецкий солдат. Закрыл на секунду глаза.
А потом моментально вскочил.
Резким движением схватил за горло первого попавшегося солдата. Концы разорванной верёвки, которой он был связан, ещё не успели упасть на пол, как раздался хруст костей, и об стену ударилось мёртвое тело. Офицер вскочил и хотел что-то крикнуть, но лишь увидел тень, которая молнией пронеслась по комнате. Все, кто там находился, через несколько секунд растерзанными попадали на пол.
— Нет. Не в этот раз, Мария. Не в этот раз, — сказал старик девушке и легко подхватил её на руки, словно пушинку.
— Кто вы, дедушка? — прошептала она.
— Я лекарь. Просто старый лекарь, который тебя спасёт.
А за стеной комендатуры вдруг раздались взрывы и автоматные очереди. Кто-то намеревался прорваться внутрь здания. Взрывы гранат грохотали то тут, то там, солдаты в панике разбегались, стреляя во все стороны. В этот момент на полном ходу в ворота протаранил немецкий грузовик. Деревянные створки разлетелись в щепки, а машина, не сбавляя скорости, подлетела к главному входу. Из неё выскочил всего один человек — он на бегу бросил ещё пару гранат и ворвался в помещение.
Мария, наблюдавшая за этим через окно, вскрикнула:
— Это дядя мой! Он за мной пришёл! Нужно ему помочь! Я сейчас!
— Нет, побудь здесь, дитя моё, никуда не ходи, — остановил её старик. — А ведь я даже и представить себе не мог, что и это тоже повторится. Ведь события уже были при моей памяти, сто лет назад. Сейчас я подсоблю малость твоему спасителю.
И он вдруг внезапно исчез. А вскоре и стрельба резко смолкла.
Через несколько минут дверь кабинета распахнулась, и в проёме показался мужчина с оружием в руках. Увидев лежащую на полу девушку, он дрожащим голосом произнёс:
— Я опоздал… опоздал…
Но Мария тут же открыла глаза:
— Нет, дядя, ты как раз вовремя! А где лекарь? Это он меня защищал всё это время. Ты видел его?
— Нет, никого не видел. Когда я ворвался, повсюду валялись только одни солдаты.
— Но это не я в них стрелял, — добавил он, оглядываясь. — Кто это сделал?
— Он тебе помог, — сказала девушка.
— Да кто «он»?!
— Не знаю… Он сказал, что просто старый лекарь.
— Ладно, сейчас некогда разбираться. Нужно поскорее уходить отсюда!
Мужчина подхватил девушку, и они побежали к выходу, готовые стрелять в любого, кто встанет на их пути.
А с крыши комендатуры за ними следил старый лекарь. Иннокентий Павлович провожал взглядом эти две фигурки, и на его изрезанном морщинами лице играла спокойная улыбка. Он знал: никто уже не сможет им помешать уехать.
Ведь он ждал этого дня целых сто лет.
Чтобы спасти свою девочку.
И он спас её.
