— Вера Павловна, сумочку.
Жанна Викторовна сказала это, не отрываясь от накладных, тем же голосом, каким минуту назад спрашивала про творог.
Вера расстегнула молнию и подержала сумку раскрытой. Кошелёк, очки в чехле, блистер таблеток от давления, ключи, платок, початая пачка сухариков.
— Сухарики чьи?
— Из сетевого напротив. Чек в кармане, достать?
— Достань.
Вера достала. Жанна смотрела на бумажку дольше, чем нужно, чтобы прочитать четыре строчки, потом вернула.
— Порядок для всех один, — сказала она. — Люда, ты тоже подойди.
Люда, продавщица, расстегнула рюкзак, показала термос и куртку и ушла переодеваться. Вера застегнула молнию.
Шесть лет. Каждый вечер, кроме воскресений. Она как-то прикинула на калькуляторе — вышло примерно тысяча восемьсот раз.
Работодатель, между прочим, не имеет никакого права лазить в личных вещах. Досмотр — это полиция, понятые, протокол, а не хозяйка магазина в подсобке. Вера это знала твёрдо: восемнадцать лет в бухгалтерии автопарка, трудовой кодекс она читала не по диагонали. Только объяснять было некому.
Магазин был Жаннин. Второй, на Северной, тоже Жаннин. Зарплата приходила от Жанны: двадцать две с копейками официально, ровно по МРОТу, остальное конвертом по средам. И муж Верин, Сергей, тоже сидел на Жанниной зарплате — возил товар на «Газели», числился водителем-экспедитором.
Жанна Викторовна была Серёжина старшая сестра. Шестьдесят лет, короткая стрижка, прямая спина, пиджак даже в июле. Всех в магазине она звала по имени — Люда, Наташа, Оксанка. Веру — только Вера Павловна.
— Ты чего такая? — спросил вечером Сергей, застав жену на кухне с невыключенным чайником.
— Сумку показывала.
— Ну и что. Все показывают.
— Серёж, я твоя жена. Я ей товаровед, я ей накладные свожу, я в прошлом году в новогоднюю ночь описи доделывала. И каждый вечер выворачиваю перед ней сумку, будто у меня там колбаса за пазухой.
— Так это ж не тебе лично, это система, — Сергей налил себе чаю и сел. — Она не со зла. У неё характер такой, она себе самой жизни не даёт, ты же видишь.
— Я вижу, что мне пятьдесят четыре и я стою в подсобке с раскрытой сумкой.
— Вер, ну не начинай. Я целый день за рулём.
Она не начала. Она вообще редко начинала.
С первым мужем, с Толей, Вера прожила двадцать один год и научилась молчать раньше, чем научилась спорить. Толя умер в шестнадцатом, скоропостижно, прямо в гараже. Фамилию его она потом менять не стала — так и осталась Кузнецовой, и во втором браке тоже.
Сына Артёма она к тому времени уже вырастила. Институт он бросил на третьем курсе, зато открыл дело — точку по ремонту телефонов, потом доставку. И прогорел так, что до сих пор снится.
Вера тогда продала свою однушку. Ту самую, от матери, на Первомайской, с кухней шесть метров и окном на школьный стадион. Один миллион девятьсот. Всё до копейки ушло на микрозаймы, проценты по ним и на людей, которые звонили в четыре утра. Артём после этого уехал в Краснодар и звонил примерно раз в два месяца, минуты по четыре. «Мам, всё нормально. Работаю. Потом наберу».
С Серёжей она познакомилась в восемнадцатом, расписались через год. Он был вдовец, спокойный, руки золотые, смеялся хорошо. Жанна на свадьбе сказала тост: «Ну, Серёжка, дай бог, чтобы не пожалел». И все посмеялись.
Работу в магазине предложила тоже Жанна.
— Куда ты пойдёшь под полтинник, — сказала она тогда почти по-человечески. — Иди ко мне, хоть при деле будешь.
Вера пошла. И следующие шесть лет ей об этом напоминали примерно раз в неделю.
— Вера Павловна, вы у нас человек, конечно, случайный, но накладные-то надо по датам подшивать.
— Вера Павловна, ну откуда вам знать, вы в торговле без году неделя.
— Вера Павловна, вы главное не переживайте. У нас никого на улицу не выгоняют. У нас семья.
Про недостачу — отдельная песня. Раз в квартал ревизия, и всегда что-нибудь не сходилось: то тысяча двести, то восемьсот сорок. Делили на всех, вычитали из конверта. Вера один раз показала, где именно расхождение и почему оно техническое, разложила на бумажке по позициям.
— Ой, ну ты у нас академик, — Жанна отодвинула бумажку локтем. — Люд, ты слышала? Нам аудит устроили.
Люда хихикнула. Вера бумажку убрала и больше не доставала.
А в июле Серёжа принёс путёвки.
Вошёл с работы, сел напротив и положил на клеёнку два бланка, красивых, с золотистой рамкой. Санаторий «Родник», Кисловодск. Двенадцать дней, с восьмого по девятнадцатое сентября. Двухместный номер, второй этаж, балкон. Лечение, три процедуры в день, нарзанные ванны.
— Это чего? — не поняла Вера.
— Это нам, — сказал он и покраснел, как мальчишка. — Я год откладывал. По выходным левые рейсы брал, помнишь, дачникам возил. Сто тридцать четыре тысячи, Вер. За двоих, с лечением.
Она сидела и смотрела на бланки и первым делом почему-то подумала, что у неё нет купальника. Потом — что у неё вообще нет ни одной вещи, купленной просто так, для удовольствия, лет с шестнадцатого года.
— Серёж…
— Ты только не реви, — сказал он. — Ты же говорила, колени. Вот тебе ванны и эта, как её, дорожка, терренкур. Гулять будем.
Вера всё-таки поревела минуты две, потом пошла умываться, а вечером нашла фотографии номера. Балкон выходил на парк. Она даже переписала себе в блокнот расписание процедур, хотя переписывать было совершенно незачем.
Через неделю купила купальник — синий, закрытый, за две тысячи девятьсот — и соломенную шляпу за семьсот. Шляпу спрятала в шкаф под простыни, чтобы не помялась и чтобы Серёжа не смеялся.
Жанна узнала о путёвках на четвёртый день. Как — Вера потом так и не выяснила, хотя вариант был ровно один и он сидел вечерами напротив неё и пил чай.
— Так, — сказала Жанна, входя в подсобку. — А что мне сорока принесла? В Кисловодск собрались?
— Собрались.
— В сентябре?
— Восьмого.
Жанна села на табурет, положила руки на колени и помолчала.
— А я? — сказала она.
Вера не сразу сообразила, что это вопрос.
— Что — вы?
— Мне врач третий год про Кисловодск говорит. У меня в мае было сто девяносто на сто, я в машине сидела, до дома доехать не могла. Я эти магазины двадцать два года тяну. Я в отпуске последний раз была, когда Ельцин был. А вы вдвоём, значит, на балкончик.
— Жанна Викторовна, там номер двухместный.
— Так доплатим за третье место, делов-то. Трёхместные везде есть. Я не помешаю, я тихая.
Вера посмотрела на неё и очень ясно, до дурноты, представила этот балкон, этот парк и на соседней кровати Жанну в пиджаке.
— Это Серёжины деньги и его подарок, — сказала она. — С ним и говорите.
— И поговорю, — согласилась Жанна и встала. — Только вы, Вера Павловна, тоже подумайте. Годовую ревизию кто делать будет? У нас проверка висит с весны, товар зависший, склад не разобран. Я вас не гоню, вы отдыхайте. Просто потом сами скажете: Жанна Викторовна, а почему у нас минус.
И вышла.
Через два дня в подсобке появился график: годовая ревизия по обоим магазинам, с восьмого по девятнадцатое сентября. Ответственная — Кузнецова В. П.
— Она специально, — сказала Вера мужу.
— Да брось, — Сергей отвёл глаза. — Ревизия всегда в сентябре.
— В прошлом году была в октябре. И в позапрошлом в октябре.
— Вер.
— Скажи ей, что я еду.
Он молчал. Секунд десять, и за эти десять секунд Вера поняла почти всё, только ещё не поверила.
— Она сказала: не выйдешь на ревизию — увольняйся, — выговорил наконец Сергей. — Вер, ну куда мы денемся-то. Я на ней и ты на ней. Она нас обоих кормит.
— А путёвки?
— Ну не пропадать же им, — он заговорил быстро, будто заранее подготовил. — Деньги полностью не вернут, там уже удержание идёт. Она со мной поедет. У неё в турагентстве знакомая, переоформят за день. Вер, ну это же сестра, не чужой человек.
Вера встала, вытерла руки и повесила полотенце ровно, как всегда.
— Конечно, — сказала она. — Не пропадать же.
Восьмого сентября она проводила их до подъезда. Жанна была в новом плаще и с чемоданом на колёсиках, Серёжа нёс её сумку.
— Ты не грусти, — сказала Жанна. — Мы фоточки будем присылать.
И присылали. Терренкур, нарзанная галерея, Жанна в шляпе на фоне колоннады, Жанна с кислым лицом у бювета, Серёжа с полотенцем на шее. Вера смотрела их в подсобке между приёмкой и списанием и складывала консервы в столбики по восемь банок.
Ревизия по двум точкам за двенадцать дней — это с восьми утра до одиннадцати вечера, с двумя девчонками-продавцами, которые не считают, а моргают. Домой Вера приходила, грела макароны и садилась к окну, потому что на диван сесть боялась — знала, что уснёт в одежде.
Недостача вышла четыреста тридцать рублей. Меньше, чем когда-либо за шесть лет. Жанна, вернувшись, посмотрела в ведомость и сказала:
— Ну вот. Можете же, когда захотите.
Шляпу Вера так и не достала из-под простыней.
В один из тех сентябрьских вечеров, в двенадцатом часу, она села и написала резюме. Первый раз за шесть лет. От злости, на телефоне, в приложении. Товаровед, восемнадцать лет бухгалтерии, шесть лет розницы, 1С, приёмка, ревизии, работа с поставщиками. Утром отправила в четыре места и тут же про это забыла.
В октябре Жанне исполнилось шестьдесят.
Гуляли в кафе «Причал», человек тридцать: продавщицы с мужьями, поставщики, соседи, троюродная родня из Тимашёво, участковый терапевт Нина Егоровна, с которой Жанна дружила лет двадцать. Столы буквой П, салаты, горячее на выбор, тамада с колонкой.
Вера сидела с краю, рядом с Серёжей, ела оливье и думала, что надо было надеть другую кофту. Тосты шли по кругу.
Часам к десяти Жанна встала сама, с бокалом.
— Я хочу сказать, — начала она, и все затихли. — Я дожила до шестидесяти и поняла одну вещь. Главное — семья. Я одна тяну, но я тяну не для себя. Я тяну для брата и для его жены. Верочка, встань.
Вера встала. Тридцать человек повернулись к ней.
— Я хочу выпить за Верочку, — сказала Жанна тепло. — Она у нас человек трудной судьбы. Она ведь квартиру продала, единственную квартиру, чтобы сына от коллекторов спасти. Всё до копеечки отдала. Я вот думаю: какое надо сердце иметь. А сын-то ей даже на день рождения не позвонил. Ни в прошлом году, ни в этом. Верочка, ты не обижайся, я по-доброму. Давайте выпьем, чтобы у Верочки сын нашёлся.
Стало тихо. Тамада щёлкнул чем-то на пульте, и щелчок прозвучал громко.
Нина Егоровна смотрела в тарелку. Люда смотрела в телефон. Николай Петрович, поставщик, с которым Вера не первый год согласовывала отсрочки, поднял рюмку и поставил обратно.
Вера постояла ещё немного, сказала «спасибо», села и через минуту вышла в туалет.
Простояла там минут пятнадцать, у раковины, с открытым краном. Смотрела на воду и думала, что вода в этом кафе жёсткая и на кранах налёт.
Когда вернулась, Серёжа сидел на месте и ел горячее. Головы он не поднял.
Домой ехали молча. У подъезда он сказал:
— Ну она же ничего плохого не хотела.
— Серёж.
— Она выпила просто.
— Она не пьёт. У неё давление.
Он замолчал и полез в карман за ключами.
В ноябре Вере позвонили.
Сеть «Ярмарка» открывала третий магазин на объездной и искала товароведа с опытом. Собеседование во вторник, в одиннадцать. Кадровик — Ольга Ивановна, лет сорока пяти, в очках, с очень усталым и очень внимательным лицом.
Она смотрела резюме, спрашивала по существу, попросила рассказать, как Вера одна свела годовую ревизию по двум точкам, и слушала не перебивая.
— Оклад шестьдесят две, — сказала она в конце. — Полностью белый, никаких конвертов. Плюс квартальная премия. Пятидневка, отпуск двадцать восемь календарных, ДМС после испытательного. Вера Павловна, если честно, вы нам подходите. В понедельник позвоню, надо согласовать с директором по региону, но это формальность.
Вера вышла на улицу и минут пять стояла у крыльца. Шестьдесят две тысячи. Белыми. Отпуск. Двадцать восемь дней.
По дороге домой купила торт «Птичье молоко», хотя повода вроде не было.
Вечером не выдержала и рассказала.
— Ты чего это удумала? — Сергей даже вилку положил.
— Удумала работать за нормальные деньги.
— А Жанна?
— А что Жанна? Я ей не крепостная. Напишу заявление, отработаю две недели, всё по-человечески.
— Она обидится.
— Серёж, — Вера села напротив и посмотрела ему в глаза. — Пообещай, что не скажешь ей. До понедельника. Просто до понедельника.
— Да не скажу я, — буркнул он.
В понедельник Ольга Ивановна позвонила в половине двенадцатого.
— Вера Павловна…
По одному этому «Вера Павловна» всё было ясно.
— Вера Павловна, мы вынуждены отказать.
— Что-то с документами?
— Нет. — Ольга помолчала. — Я вам скажу, хотя не должна. Мне в пятницу позвонили. Женщина. Представилась вашей родственницей и бывшим работодателем. Сказала, что у вас за шесть лет три недостачи, что вас держали из жалости, что у вас сын с долгами и что к вам домой ходили коллекторы. Я говорю: а сын-то тут при чём. А она мне: «Вы женщина взрослая, сами всё понимаете». И назвала дату вашего приёма на работу и номер приказа. Мне после этого разговора директор сказал не связываться. Простите меня.
Вера поблагодарила и повесила трубку. Постояла в подсобке, среди коробок с растворимым кофе.
О собеседовании знали двое. Она и он.
Она пошла в зал. Жанна стояла у кассы с Людой и что-то отмечала в тетради. Серёжа сидел на подоконнике с накладными.
— Жанна Викторовна, вы зачем в «Ярмарку» звонили?
Люда медленно опустила тетрадь.
— Куда? — не поворачиваясь, спросила Жанна.
— В «Ярмарку». В пятницу. Ольге Ивановне. Про недостачи, про сына, про коллекторов.
— Не понимаю, о чём вы.
— Вы назвали номер моего приказа о приёме. Его знаете только вы. Он у вас в сейфе лежит.
Жанна повернулась. Лицо у неё было спокойное.
— Ну а если и звонила, — сказала она. — Я имею право дать характеристику бывшему сотруднику. Я честный человек. Мне соврать?
— Соврать вы как раз и соврали. Недостачи вы сами придумывали и сами из наших конвертов вычитали. И про сына вы говорили не для честности. Вы это говорили, чтобы меня туда не взяли.
— Вера, — начал Серёжа с подоконника.
— А ты помолчи, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Ты в пятницу что делал?
Жанна побледнела — быстро, до пятен румян на скулах.
— Ой, — сказала она и взялась за грудь. — Ой, погодите.
Она села мимо стула, схватилась за угол кассы. Люда взвизгнула.
— Серёжа… Серёж, валидол, там… в столе… Скорую…
Дальше был час, который Вера помнила плохо. Серёжа перевернул стол в подсобке и вывалил всё из ящика. Люда бегала со стаканом и расплёскивала воду на пол. Заглянул покупатель, спросил, не вызвать ли скорую. Жанна сидела на стуле, откинув голову, и дышала мелко и часто.
— Не надо скорую, — выдохнула она. — Отпустит… у меня уже было… это на нервах…
Вера стояла у витрины с крупами и смотрела.
Через двадцать минут Жанна пила чай. Через двадцать пять — говорила по телефону с поставщиком творога о том, что в четверг нужна замена по трём позициям, и голос у неё был обычный, рабочий, звонкий.
Потом положила трубку и сказала:
— Мне лучше. Только пусть Вера Павловна выйдет. У меня от неё сердце заходится.
Вера вышла.
Дома они с Серёжей молчали часа полтора. Потом он пришёл на кухню.
— Ты чуть человека не угробила, — сказал он.
Вера подняла голову.
— Ты сам понял, что сказал?
— А что я сказал? Ей шестьдесят, у неё давление, а ты при людях, при Людке… — он развёл руками. — Ну позвонила она. Ну и что? Она за нас переживает. Она боялась, что ты уйдёшь и мы все развалимся.
— Она мне работу сорвала. И ты ей помог.
— Я ничего не делал.
— Ты сказал ей в пятницу. Больше некому.
Он отвернулся к окну. И сказал — тихо, спокойно, как самую понятную вещь на свете:
— Сестра у меня одна. А жена — уже вторая.
Вера не ответила.
Он ещё что-то говорил: что она преувеличивает, что все нормально живут, что зимой будет тяжело с деньгами, что надо остыть. Она слушала и думала, что завтра среда, а по средам хлеб приходит к семи, и Люда одна приёмку не примет.
Потом подумала: а мне какое дело.
Утром встала в шесть, как обычно. Сварила кофе. Достала с антресолей чемодан — тот самый, серый, с потёртым углом, с которым переезжала сюда шесть лет назад.
Сложила вещи. Две смены белья, кофты, брюки, зимнюю куртку, ботинки. Косметичку. Документы: паспорт, СНИЛС, полис, диплом, договор купли-продажи квартиры, который зачем-то хранила. Зарядку. Фотографию Артёма в первом классе.
Из-под простыней достала соломенную шляпу. Постояла с ней и положила в чемодан.
Ключи от квартиры и от магазина сняла с брелока и положила на тумбочку в прихожей.
Сергей спал.
Вера надела куртку, взяла чемодан и потянула дверь на себя, пока не щёлкнул замок. Лифт не работал, она спускалась с четвёртого пешком и на площадке второго этажа поставила чемодан и отдышалась.
Валентина открыла в халате и со щёткой во рту.
— Ты чего в такую рань? — Посмотрела на чемодан. — А. Ну заходи.
Валентина Ивановна Скобелева, шестьдесят один год, вдова, бывшая коллега по автопарку, двушка на Гагарина.
— Вон комната, — сказала она. — Диван раскладывается, только пружина справа. Постельное в шкафу. Чайник на плите. Ревёшь — реви, только не в семь утра, я не выспалась.
Вера не ревела. Она проспала до трёх часов дня. Первый раз с сентября.
Дальше было буднично.
Серёжа звонил одиннадцать раз за три дня, потом реже. Приезжал дважды. В первый раз сказал, что она устроила спектакль. Во второй — что Жанна её простила и готова взять обратно, только пусть Вера извинится при Люде.
— Спасибо, я подумаю, — сказала Вера и закрыла дверь.
Работу нашла через месяц. Не в «Ярмарке» — оттуда больше не звонили. Бухгалтером-расчётчиком в управляющую компанию: сорок три тысячи, полностью белые, кабинет на четверых, окно на теплотрассу, начальница Тамара Сергеевна, которая курит на лестнице и зовёт всех «девочки», хотя младшей девочке сорок восемь.
Сумку у неё за всё это время никто ни разу не попросил открыть.
Оказалось, что жить одной не страшно. Страшно — это заходить в квартиру и по звуку телевизора определять настроение. А одной просто тихо. Она ужинала когда хотела и чем хотела, иногда в одиннадцать вечера, иногда одним творогом. Купила себе постельное бельё, синее в мелкий цветок, за три с чем-то тысячи, и первую неделю ложилась и трогала его рукой.
Артём позвонил в январе. Сначала перевёл тридцать тысяч и написал: «Мам, это тебе. Не спорь». Потом, через день, позвонил — и они говорили сорок минут, чего не случалось лет пять. Он не извинялся, она не упрекала. Сказал, что летом, может, приедет. «Если получится, мам». Она сказала: «Хорошо, сынок».
В феврале сняла однушку на Северной. Семнадцать тысяч, пятый этаж, балкон застеклённый, кухня семь метров. Поставила на подоконник герань и три фиалки, которые отдала Валентина, потому что «у меня они не цветут, а у тебя зацветут, я тебя знаю».
А в конце февраля съездила в Кисловодск.
Горящая путёвка, десять дней, сорок шесть тысяч. Санаторий не «Родник», а попроще, номер на первом этаже, окно во двор, вместо балкона батарея, на которой она сушила варежки. Хватило Артёминых тридцати и того, что удалось отложить, пока жила у Валентины.
Нарзанные ванны. Терренкур по второму маршруту, потому что первый ей был длинноват, а третий крутоват. Соляная пещера. Соседка по столу, Галина Петровна из Воронежа, которая рассказала всю свою жизнь за четыре завтрака.
Шляпу Вера взяла с собой. В феврале в шляпе глупо, но она один раз надела её в номере, посмотрела в зеркало и засмеялась.
Вернувшись, сказала Валентине:
— Знаешь, это был лучший отпуск в моей жизни.
— Так он у тебя и первый.
— Ну вот и лучший.
Серёжа позвонил в апреле, в среду вечером.
Она увидела номер и минуту думала, брать или нет. Взяла.
— Вер, привет.
— Привет.
— Ты как?
— Нормально.
— Я слышал, ты в управляющей.
— В управляющей.
Он помолчал.
— У нас тут… В общем, Жанна магазины продала. Оба. Помещения сеть выкупила, ей предложили — она и продала, ещё в декабре. Меня она… «Газель» она забрала, «Газель» на неё оформлена была. Я сейчас на разъездной, по договору. Когда есть работа — есть.
— Понятно.
— И она ко мне переехала, — сказал Сергей. — У неё ремонт. То есть она свою сдала, чтобы деньги шли, а сама у меня. Это временно, она говорит, до осени.
Вера смотрела на герань и молчала.
— Она мне вчера чеки проверяла, — вдруг сказал он, и голос у него дёрнулся. — Я в магазин сходил, сдачу принёс, а она: покажи чек. Я говорю: Жан, ты чего. А она мне: «У меня порядок для всех один». И знаешь, что ещё сказала? Что я у неё в магазине шесть лет сидел по её милости.
Вера продолжала молчать.
— Вер, — сказал он. — Я, наверное, тогда… Я не то сказал. Про сестру и жену. Я не то имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Он не ответил.
— Вер, — сказал он через некоторое время. — Может, встретимся? Поговорим. Я не прошу ничего. Мне просто поговорить не с кем.
Во дворе двое мужиков вытаскивали из подъезда старый диван и один всё время кричал другому: «Левее бери, левее!» Вера смотрела на них и думала, что обивка у дивана ещё ничего, такую сейчас не делают.
— Приезжай в воскресенье, — сказала она наконец. — В четыре.
— Правда? — обрадовался он. — Вер, спасибо. Я приеду. Я торт возьму, «Птичье молоко», ты любишь.
— Возьми, — сказала Вера и положила трубку.
Она поставила телефон на подоконник, между геранью и фиалками, и постояла у окна.
До воскресенья было четыре дня.
Что она ему скажет, Вера пока не знала.
