Портовый кран скрипнул, качнул стрелу и замер. Июльский вечер пах мазутом, нагретым железом и чем-то рыбным, что всегда витает над причалами в Камышине.
Матрос Лёха Дорохов сидел на кнехте, курил и смотрел, как вода лижет борт «Волгаря». Буксир стоял у третьего причала уже вторые сутки, ждал баржу с щебнем. Команда маялась от безделья. Механик Палыч ковырялся в двигателе, боцман Семёныч красил леер, а Лёха просто курил.
И тут из-под штабеля поддонов вылез котёнок.
Рыжий, тощий, с торчащими рёбрами и хвостом-морковкой. Он шёл по причалу так, будто точно знал, куда идёт. Не жался, не крался. Топал прямо к трапу «Волгаря», задрав хвост трубой.
– Гляди, – Лёха ткнул сигаретой в сторону котёнка. – Пополнение.
Боцман Семёныч опустил кисть. Прищурился.
– Шкет какой. Откуда взялся?
– Да кто его знает. Портовый, видать.
Котёнок тем временем поднялся по трапу. Лапы разъезжались на железных ступенях, но он упрямо карабкался, цепляясь когтями. Перевалился через комингс и сел на палубе. Огляделся. Мяукнул коротко, по-деловому, будто доложил о прибытии.
Семёныч хмыкнул и вернулся к лееру.
– Капитану скажи.
Капитан Виктор Иваныч Громов вышел из рубки через минуту. Ему было под шестьдесят, лицо дублёное, как старый ремень, руки в мозолях и тавоте. Он тридцать два года ходил по Волге и видел всякое. Но котёнок, сидящий посреди палубы с видом хозяина, его позабавил.
– Это что за явление?
– Сам пришёл, Виктор Иваныч, – сказал Лёха. – Прямо по трапу залез.
Громов присел на корточки. Котёнок не шарахнулся. Наоборот, подошёл, ткнулся мордой в его колено и заурчал.
– Нахальный, – сказал капитан. Но голос был мягкий.
Он выпрямился, потёр колено.
– Ладно. Пусть живёт. Крысы в трюме совсем обнаглели, кабель грызут. Будет мышелов.
– А кормить чем? – спросил Семёныч из-за леера.
– Да тем, что сами едим. Не обеднеем.
Так Рыжик остался на «Волгаре».
Первую неделю он осваивал территорию. Обнюхал каждый угол: машинное отделение, камбуз, рубку, форпик с канатами. Палыч, сухой жилистый мужик лет пятидесяти пяти, поначалу ворчал.
– Только животных мне тут не хватало. Шерсть везде будет, в фильтры забьётся.
Через пару недель Рыжик притащил к двери машинного отделения здоровенную крысу. Положил аккуратно, сел рядом и уставился на Палыча жёлтыми глазами.
Механик посмотрел на крысу. Посмотрел на кота.
– Ну, – сказал он. – Уважаю.
С этого дня Палыч стал подкладывать Рыжику лучшие куски из своей тарелки. И отрицал это при всех.
За месяц котёнок окреп, раздался в плечах. Рыжая шерсть заблестела, хвост стал пушистым, как лисий. Он двигался по буксиру уверенно, знал каждый трап и каждую задрайку. Спал на штурманском столе, свернувшись калачиком.
А потом случилась история с тельняшкой.
Лёха, у которого руки росли откуда надо, нашёл в рундуке старую тельнягу с прожжённой дырой на спине. Вечером, когда «Волгарь» шёл вниз по течению к Волгограду, он сел на корме с ножницами и иголкой.
Рулевой Стёпа, самый молодой в команде, заглянул Лёхе через плечо:
– Ты чего?
– Дело делаю. Не мешай.
Через час он показал команде результат: крошечная тельняшка с четырьмя дырками для лап и прорезью для хвоста. Полоски были настоящие, бело-синие, и даже ворот был подогнут.
Семёныч покрутил изделие в руках.
– Лёха, тебе в ателье работать, а не на буксире.
– Не, – серьёзно ответил Лёха. – На буксире лучше. Клиентура благодарнее.
Рыжик дал себя одеть. Постоял, повертелся, попробовал стянуть тельняшку зубами, не смог и смирился. Прошёлся по палубе. Матросы заржали: кот в тельняшке выглядел так, будто родился в ней.
Громов вышел на шум. Посмотрел. Усы дрогнули.
– Ну вот. Теперь хоть один на борту по форме одет.
Конечно эту тельняшку Рыжик носил не каждый день, а только для фотографий и по большим случаям.
Шли месяцы. «Волгарь» таскал баржи вверх и вниз по Волге, от Нижнего до Астрахани. Рыжик ходил в каждый рейс. Он быстро выучил распорядок: утром обход палубы, днём дежурство в рубке, вечером охота в трюме. Но было кое-что, чего команда объяснить не могла.
Он чуял пристань.
За километр, а то и больше до причала Рыжик начинал мяукать. Не истошно, не жалобно. Коротко, настойчиво, как сигнал. Садился на нос, вытягивал морду по ветру и орал.
Первый раз это заметил Стёпа.
– Виктор Иваныч, кот опять голосит.
– До Сызрани ещё три километра.
– Я знаю. Но он орёт.
Через двадцать минут из тумана выплыли огни сызранского причала.
Громов посмотрел на кота. Кот замолчал, облизнулся и спрыгнул с фальшборта.
– Локатор хвостатый, – пробормотал капитан.
Это стало ритуалом. Рыжик мяукал, и команда знала: скоро берег. Он ни разу не ошибся. Палыч выдвинул теорию, что кот чует запах земли и дыма с берега. Семёныч считал, что дело в вибрации воды у мелководья. А Лёха просто пожимал плечами.
– Кот знает. Чего тут думать.
На других буксирах прослышали про рыжего. В портах к «Волгарю» подходили, спрашивали: правда, что у вас кот в тельняшке пристани угадывает? Лёха важно кивал. Семёныч рассказывал байки, прибавляя каждый раз новых подробностей. Громов отмалчивался, но в глазах мелькало что-то вроде гордости.
Рыжик стал знаменитым.
А потом была та ночь.
Октябрь, третий год Рыжика на борту. «Волгарь» шёл вверх, тянул баржу с песком. Ночь была чёрная, безлунная, вода блестела только в луче прожектора. Команда спала, на вахте стоял Стёпа.
Рыжик обычно ночевал в рубке, на своём месте у карты. Но в ту ночь он вдруг спрыгнул со стола и побежал вниз. Стёпа не обратил внимания.
Через десять минут из машинного отделения раздался вой. Низкий, утробный, от которого у Стёпы волосы на руках встали дыбом.
Он рванул вниз по трапу.
Рыжик сидел у переборки машинного отделения и орал, глядя в одну точку. Стёпа посветил фонарём. По переборке текла вода. Тонкая струйка, но ровная и быстрая.
– Палыч! – заорал Стёпа. – Палыч, подъём!
Механик вылетел из каюты в одних трусах. Увидел струйку, побледнел, выругался и полез устронять течь, подсвечивая себе фонарём. Через минуту на ногах была вся команда.
Течь оказалась в сальнике дейдвудной трубы. Там, где гребной вал уходил за корму. Ещё час, может два, и вода залила бы машинное отделение.
– Помпа бы не справилась, – сказал Палыч утром, когда всё починили. Руки у него мелко дрожали, он прятал их в карманы. – До датчика вода ещё не добралась, но струя уже била ровно и сильно. Если бы не кот, могли бы сесть на грунт. С баржей на буксире. В темноте. Ночью.
Он замолчал. Все понимали, что он имел в виду.
Громов стоял в рубке, держал кружку с чаем и смотрел на Рыжика. Кот лежал на штурманском столе, вылизывал лапу.
– Лёха, – сказал капитан.
– Да, Виктор Иваныч?
– Запиши в вахтенную тетрадь.
Лёха взял ручку.
– Что писать?
– Пиши: «Старпом Рыжик обнаружил течь в машинном отделении. Аварийная ситуация предотвращена».
Лёха поднял глаза.
– Старпом?
Громов отпил чай.
– Старпом. Он тут единственный, кто круглосуточно на посту. Заслужил.
Лёха записал. С того дня в каждом рейсе в вахтенной тетради появлялась строчка: «Старпом на посту». Иногда Лёха добавлял: «Старпом произвёл осмотр трюма, замечаний нет». Или: «Старпом обнаружил крысу в камбузе, угроза устранена».
Команда смеялась, но в этом смехе была настоящая нежность. Та, которую мужики на реке не привыкли показывать.
Годы шли. Менялись рейсы, менялись времена года, менялись люди. Громов ушёл на пенсию через два года после той ночи. Прощался долго, стоял на причале с чемоданом, смотрел на «Волгаря». Рыжик сидел на фальшборте и тоже смотрел.
– Ты присматривай тут, – сказал Громов коту. Голос был хриплый.
Рыжик мяукнул.
Громов кивнул, будто получил ответ, развернулся и ушёл. Не оглянулся. На реке так проще прощаться.
Новый капитан был заметно моложе Громова, выпускник речной академии, уже успевший походить помощником на толкачах. Поначалу он отнёсся к коту скептически. Но через неделю Рыжик угадал причал в тумане, а через месяц поймал крысу, которая грызла проводку у радиостанции. Скепсис испарился.
– Ваш старпом, – сказал новый капитан Семёнычу, – толковее некоторых курсантов, которых я знаю.
– Так точно, – ответил боцман без тени улыбки.
Рыжик старел красиво. Морда стала шире, движения степеннее. Он больше не гонялся за крысами сломя голову, а выжидал, как опытный охотник.
На десятый год после появления Рыжика «Волгарь» списали.
Буксир отработал своё. Корпус проржавел, двигатель дышал на ладан даже в руках Палыча. Пришёл приказ: на отстой, потом на разделку.
Экипаж стоял на палубе в последний раз. Было тихо. Даже чайки молчали, будто понимали.
– Ну что, мужики, – сказал Семёныч. – Отходились.
Палыч снял фуражку, провёл рукой по переборке. Погладил металл, как живое существо.
– Тридцать лет, – сказал он. – Тридцать лет я этот двигатель чинил.
Лёха молчал. Смотрел на воду.
Рыжик сидел в рубке. На штурманском столе, на своём месте. Как всегда. Стол был пустой, протёртый до белёсых пятен.
Палыч поднялся в рубку. Сел рядом с котом. Положил ладонь ему на спину.
– Пойдёшь со мной?
Рыжик повернул голову. Посмотрел на него долго, внимательно. Потом встал, потянулся и спрыгнул на пол. Подошёл к двери и обернулся.
– Понял, – сказал Палыч.
Он взял кота на руки и сошёл по трапу. Рыжик не вырывался. Только один раз оглянулся на буксир.
Палыч увёз его в свой дом на окраине Камышина. Маленький дом с палисадником и видом на Волгу. Рыжик быстро обжился: спал на веранде, ловил мышей в огороде, вечерами сидел на заборе и смотрел на реку.
Тельняшку Палыч отдал в небольшой портовый музей. Крошечная, выцветшая, со следами кошачьих когтей на плечах. Её повесили в стеклянном шкафу рядом с фотографией «Волгаря». На табличке написали: «Тельняшка кота Рыжика, старпома буксира «Волгарь». Годы службы: 2011–2021».
Молодые матросы, которые никогда не видели ни «Волгаря», ни Рыжика, пересказывают байки о нём в курилках.
Про то, как он чуял пристань за километр.
Про то, как спас команду от затопления.
Про то, как капитан Громов отдавал ему честь каждое утро. Это, конечно, враньё. Но красивое.
А Палыч иногда сидит на веранде, пьёт чай и смотрит на Рыжика, который дремлет на перилах. Кот постарел, обленился, но в глазах его всё ещё горит что-то речное. Что-то от ветра, от воды, от гудков на рассвете.
– Скучаешь? – спрашивает Палыч.
Рыжик приоткрывает один глаз. Зевает. Отворачивается к реке.
Волга блестит внизу. По ней идёт буксир с баржей. Маленький, еле видный.
Рыжик прижимает уши, вытягивает морду и тихо, едва слышно, мяукает.
Пристань близко.
