Ирина дострачивала последний комплект для заказчицы с Первомайского, когда Люба сказала громким шёпотом:
— Ир. К тебе сестра. С папкой.
Тамара уже шла между столами, отодвигая плечом рулоны бязи. Плащ светлый, папка красная, на резинке — та самая, что была в истории с гаражом. Ирина сняла ногу с педали. Машинка дострочила два сантиметра и встала.
— Слушай сюда, — Тамара положила папку прямо на раскроенный кусок. — Я тебе три миллиона даю.
Люба уронила ножницы. Даша перестала утюжить.
— Тома, ты чего.
— Того. Продали павильон на рынке, деньги лежат. А ты тут восемь лет в сорока метрах ковыряешься, как мышь. Хватит. Берём помещение на Циолковского, девяносто квадратов, вышивальную машину берём, будешь гостевым домам шить, санаториям. У меня на Оке знакомые, там на сезон одних комплектов сотня уйдёт.
Даша тихо взвизгнула. Люба сказала:
— Я так скажу — Тамара Сергеевна, вы прямо фея.
— Я не фея, я родная сестра. — Тамара расстегнула резинку. — Есть одно небольшое условие, но это чистая формальность, потом обсудим.
Ирина выдернула нитку из-под лапки, обрезала.
— Давай сейчас.
— Сейчас девочки при нас.
— Девочки не чужие.
Тамара улыбнулась и застегнула резинку обратно.
— В воскресенье приезжайте с Витей. Обедать. Артём будет, Настя твоя будет. Всё по-семейному и обсудим.
У порога обернулась.
— Ир. Ты хоть спасибо скажи.
— Спасибо, Том.
Дверь закрылась. Даша выдохнула:
— Ирина Сергеевна, у нас будет вышивальная машина?
— У нас будет воскресенье, — сказала Ирина и опустила ногу на педаль.
Машинка у неё была старая, промышленная, взятая в четырнадцатом году с закрывшегося комбината. На станине сбоку белой краской выведен инвентарный номер — четырнадцать. За двенадцать лет Ирина его так и не оттёрла.
Виктор ел разогретую картошку с котлетой, слушал и кивал.
— Три миллиона, — повторил он. — И условие.
— Формальность.
— Ага. Утром стулья, вечером деньги. Только стулья почему-то мои.
— Вить, не язви. Она правда может. У них с Валерой павильон ушёл, я слышала, за три с лишним.
— Могёт, — согласился Виктор. — Она и в двадцатом могла, когда мы у неё триста тысяч брали.
— Мы отдали.
— Мы отдавали три года по десять тысяч, и она мне каждое лето про эти десять тысяч на даче напоминала. При людях.
Ирина села напротив, сложила руки на столе.
— Витя. Мне сорок восемь. Вышивальная машина нужна была ещё позавчера. Я в феврале от логотипов на халатах отказалась, отдавала в Тулу на подряд и осталась с носом. Если сейчас не расширюсь, так и буду бабушкам шторы подшивать.
— Я не спорю. Я говорю: читай, что в папке.
— Прочитаю.
— И покажи кому надо. Не мне.
Он отнёс тарелку в раковину, включил воду.
— Ир.
— М?
— Ты чего заранее оправдываешься? Я же ещё ничего не сказал.
У Тамары в доме на Солотчинском шоссе стол накрыли на веранде. Валера возился с мангалом, Артём сидел в телефоне, Настя резала овощи и рассказывала тётке, как у них в отделе поменяли выкладку и выручка поднялась на восемнадцать процентов.
Ели быстро. Тамара дотерпела до чая и достала папку.
— Значит так. Схема простая. Открываем ООО. Не ИП твоё, а нормальное общество, потому что с ИП с тобой ни один санаторий работать не станет, там закупки, там НДС.
— Санатории с ИП работают, Том.
— Ир, не перебивай, я же не перебиваю. Уставный капитал миллион. Ты вносишь оборудование, я вношу деньгами. Оценщик твои машинки посмотрел, дал четыреста девяносто тысяч. Я вношу пятьсот десять.
Ирина взяла лист.
— Пятьдесят один на сорок девять.
— А как ты хотела. Деньги-то мои.
— Мои машинки уходят в общество.
— Так они там и будут стоять, кто их у тебя забирает. — Тамара махнула рукой. — Формальность, чтобы всё было честно. Не с неба же я тебе даю.
— А остальные?
— Займом. От меня. Два с половиной, восемнадцать процентов годовых, три года.
Виктор поставил чашку.
— Восемнадцать?
— В банке двадцать шесть, Витя, и не дадут, — сказала Тамара. — И залог оборудования, само собой. Стандартно всё.
— Залог того оборудования, которое она уже внесла в уставный капитал.
— И того, и нового. Всего.
Настя подняла голову.
— Мам, ну это же нормально. Тётя Тома рискует.
— Умница, — сказала Тамара. — Хоть кто-то в семье считать умеет.
Ирина взяла карандаш и стала считать на обороте листа. Аренда девяносто квадратов — семьдесят в месяц. Коммуналка. Люба, Даша, ещё двоих брать. Заём — девяносто с лишним в месяц. Ткани.
— Том, я это в первый год не потяну. Тут только аренда и заём — сто шестьдесят в месяц, до того как я хоть одну простыню продам.
— Так на то и вышивалка, чтоб продала.
— Она приедет в июле. Раньше сентября в плюс не выйдет.
— Ир. — Тамара накрыла её руку своей, тёплой и тяжёлой. — Ты вот всегда так. Я тебе несу, а ты мне карандашиком тычешь. Тебе не думать надо. Тебе шить надо. Ты шить умеешь, это твоё. Подписывай, а думать я буду.
Артём впервые за вечер оторвался от телефона.
— Мам, ну ты тоже как-то.
— Что «как-то»? Я неправду сказала?
Ирина сложила лист вчетверо и убрала в сумку.
— Я покажу юристу.
Тамара откинулась на спинку стула.
— Какому юристу?
— Знакомой. Она мне шторы заказывала, нормальный человек.
— То есть родной сестре ты не веришь, а бабе, которой шторы шила, веришь.
— Я бумагам не верю, Том. Бумаги подписывают, а не верят.
Валера сказал от мангала, в никуда:
— Правильно. Пусть смотрит.
Тамара посмотрела на мужа так, что тот вернулся к углям.
Оксана Витальевна принимала в бизнес-центре на Есенина, на четвёртом этаже. Взяла за консультацию десять тысяч, читала минут двадцать молча, потом сняла очки.
— Ирина Сергеевна, у меня к вам вопрос не юридический.
— Давайте.
— Вы кому-нибудь должны? Приставы, суды, поручительства?
— Нет.
— А сестра ваша?
— Не знаю. Не спрашивала.
Оксана постучала колпачком по договору займа.
— Тогда по пунктам. Первое. Вы вносите в уставный капитал станки, которые сейчас лично ваши. После регистрации они не ваши, они общества. Забрать их обратно нельзя, даже если завтра всё развалится. Второе. У вас сорок девять процентов. Директора назначает общее собрание, а на собрании пятьдесят один голос у сестры. Она может снять вас с директора в любой понедельник, а вы её — никогда. Третье. Заём под залог всего имущества общества. Просрочите два платежа подряд — залогодержатель обращает взыскание. То есть сестра забирает и старое оборудование, и вышивальную машину, за которую вы платите.
Ирина смотрела на свои руки. Под ногтем указательного въелась синяя нитка от вчерашней бязи.
— Она мне сестра.
— У меня своя есть, я вам поэтому и говорю. — Оксана усмехнулась и тут же посерьёзнела. — И четвёртое, самое неприятное. Три миллиона — это не с карты на карту. Такие деньги заводят в общество с историей происхождения. Спросите, на кого был оформлен павильон и всё ли чисто с продажей. Если там спор, а вы директор и подписант — разбираться будут с вами.
— Что мне ей предложить?
— Обычный заём. Нотариально, без долей, без залога ваших станков, под нормальный процент. Или инвестиционный договор: она даёт деньги, вы три года платите ей процент с выручки. Если откажется от обоих вариантов — вопрос не в деньгах.
Ирина позвонила в четверг вечером, когда девочки ушли.
— Том, я посоветовалась. Я всё беру, спасибо тебе огромное. Только давай без общества.
— В смысле.
— Заём. У нотариуса. Два с половиной под пятнадцать на четыре года, это под семьдесят тысяч в месяц, я тяну. Залог — вышивальная машина, которую на эти деньги куплю. Или второй вариант: ты вкладываешь три, и три года получаешь двенадцать процентов с выручки. Я всё покажу, у меня всё в белую, я пятый год на упрощёнке.
Тамара молчала. Слышно было, как у неё работает телевизор.
— То есть доля тебе не нужна.
— Не нужна.
— А почему?
— Потому что это мои машинки, Том. Я с одного оверлока начинала.
— Понятно, — сказала Тамара. — Заём я не дам.
— Почему?
— Потому что не дам.
— Я тебе процентов больше предлагаю, чем любой вклад. Тебе же выгоднее.
— Ир, не прикидывайся. Деньги должны быть в деле, а не в бумажке.
— Так они в деле и будут.
— В твоём деле. А мне надо, чтоб в моём.
Ирина села на раскройный стол. Прямо на бязь, чего себе никогда не позволяла.
— Том. А чего вдруг так срочно? В марте ты про эти деньги ни слова, а в мае уже и помещение, и оценщик.
— Потому что сезон, гений.
— Артём с Кристиной разводятся?
Пауза была короткая, но Ирина её услышала.
— Тебе какое дело.
— Павильон на кого был оформлен?
— Так. — Голос у Тамары сел. — Я тебе руку протянула, а ты в неё зубами. Хорошо. Я запомню.
И положила трубку.
Кристина позвонила в субботу утром. Голос Ирина узнала не сразу — виделись последний раз девятого мая, за общим столом.
— Ирина Сергеевна, я недолго. Вам Тамара Сергеевна деньги предлагала?
Ирина села на табурет в прихожей.
— Кто тебе сказал?
— Настя ваша сказала. Не мне, Артёму, а он при мне по громкой связи говорил. Мы же ещё в одной квартире живём, разъехаться не можем.
— Крис, я в ваши дела не лезу.
— Так вас уже в них засунули. — Кристина говорила ровно, как человек, который всё своё за три месяца выплакал. — Павильон был оформлен на Артёма. Куплен в браке, продан в марте, за неделю до того, как я подала на развод. Три двести двадцать. Я подала иск о разделе, требую компенсацию половины стоимости.
— Тамара сказала, что это её деньги.
— Она много чего говорит. Я не мстить звоню. Я звоню, чтобы вы понимали: эти деньги сейчас будут срочно куда-то прятать. Если спрячут в вашу фирму, а вы там директор, — трясти будут вас. Артём с матерью в стороне постоят.
Ирина молчала.
— Я всё сказала. Извините.
— Крис.
— Да?
— Ты как?
— Никак, — сказала Кристина. — Шторы у вас красивые. Я к вам в феврале приходила, вы меня не запомнили.
Настя приехала в воскресенье. Встала в дверях кухни, не разуваясь.
— Мам, ты чего творишь?
— Я обедаю.
— Тётя Тома тебе три миллиона на блюдце принесла, а ты её юристами обложила и допрос устроила про Артёма.
— Настя, сядь.
— Не сяду. Она из-за тебя со всей роднёй разругалась. Знаешь, что она папе сказала? Что ты неблагодарная.
— А папа что?
— Папа сказал, чтоб она к тебе не лезла. Он вообще на твоей стороне, ему лишь бы тихо.
Ирина отложила вилку.
— Ты знаешь, что павильон был оформлен на Артёма и что Кристина требует половину?
— И что? Она из него вытрясти всё хочет, ей лишь бы урвать.
— Может, и так. Но деньги хотят завести через меня. В мою фирму, где у меня сорок девять процентов и заложены мои станки. Вот это ты своими восемнадцатью процентами выкладки посчитай.
Настя дёрнула плечом.
— Тётя Тома тебя никогда бы не кинула.
— Настюш. А тебе она что обещала?
Дочь покраснела пятнами, от шеи вверх, как в детстве, когда врала про дневник.
— Ничего.
— Настя.
— Ну помочь со взносом. На студию на Московском. Миллион двести. И что теперь? Мне тоже нельзя?
— Можно. Только помощь у нас в семье, оказывается, идёт с довеском.
— Ты просто эгоистка, — сказала Настя. — Тебе главное, чтоб твои железки твоими остались. Восемь лет в подвале сидишь и всех за собой тянешь. Папа на заводе пятьдесят пять получает, я в двадцать пять с родителями живу. А тебе гордость дороже.
Она вышла. Хлопнула не дверью, а лифтом — Ирина слышала, как он поехал.
Виктор постоял в коридоре и сказал:
— Не бери.
— Не беру.
— Я не про деньги. Я про то, что она сказала.
Помещение на Циолковского Ирина смотрела ещё в апреле, до всякой Тамары. Девяносто два квадрата, бывший магазин обоев, два входа, три фазы. Собственник, Игорь Николаевич, обещал придержать до конца мая.
Она приехала в среду — честно сказать, что не потянет.
Он открыл, провёл внутрь. Внутри стояли козлы, мужик шпаклевал угол.
— Так вы же вроде подписали.
— Я? Нет.
— Ну не вы. Общество. Как его. — Он полез в телефон. — «Ирис-Текстиль». Предварительный от двадцатого, аванс за два месяца пришёл. Женщина приезжала, Тамара Сергеевна, представилась вашей сестрой и учредителем. Сказала, в июне заезжаете.
Ирина стояла в чужой шпаклёвочной пыли и молчала.
— А что-то не так? — забеспокоился хозяин.
— Всё так, — сказала Ирина. — Извините.
В машине она открыла выписку из реестра. ООО «Ирис-Текстиль», зарегистрировано девятнадцатого мая. Учредитель — Гаврилова Тамара Сергеевна, сто процентов. Директор — Гаврилов Артём Валерьевич. Производство домашнего текстиля.
Потом нашла заявку на товарный знак. «Ирис». Заявитель — то же общество, пошлина уплачена двадцать первого мая.
Название она придумала на кухне в семнадцатом году, когда Виктор сказал: ну не «Ателье Ирины» же. Восемь лет она вышивала это слово на этикетках, по три рубля за штуку.
Ирина позвонила Любе.
— Люб. Тебе звонили?
Люба помолчала ровно столько, сколько было нужно.
— Ир, ты только не думай. Тамара Сергеевна в пятницу набрала. Шестьдесят пять на руки и оформление по трудовой. Я сказала, что подумаю.
— И?
— Ир, у меня ипотека и внук. Я так скажу — если ты идёшь, я с тобой. А если ты не идёшь, я не знаю.
— Иди, Люб. Зла держать не буду.
— Уже держишь.
— Держу, — согласилась Ирина. — Но недолго.
Мастерскую она снимала у Тамары. Сорок метров в цоколе дома на Гагарина, пятнадцать тысяч вместо тридцати, по-родственному. За восемь лет Ирина провела туда вытяжку, поменяла проводку, залила пол и поставила железную дверь. Ни одного чека не сохранила, потому что кто же хранит чеки, когда родная сестра.
В четверг заказала газель с двумя грузчиками. Шесть с половиной тысяч, с восьми утра.
Даша приехала в восемь, увидела разобранный раскройный стол и села на коробку.
— Ирина Сергеевна, мы что, всё?
— Мы переезжаем. На Есенина, тоже цоколь, тридцать пять метров. Восемнадцать тысяч. Тесно будет.
— А Люба?
— Люба сама решит.
Грузчики выносили прямострочки, оверлок, отпариватель, стеллаж с рулонами. Свою машинку Ирина несла сама, вдвоём с грузчиком, боком, через порог, который сама же и заливала.
Потом вернулась в пустое помещение. Прошла по кругу, собрала с пола обрезки, катушку, сломанную линейку. Протёрла тряпкой полку у входа, потому что не могла оставить грязно.
Ключи положила на батарею — там, где Тамара всегда оставляла свои. Рядом конверт: пятнадцать за май, три за электричество, распечатка показаний счётчика.
Записку писать не стала. Постояла, прикрыла дверь и подёргала ручку, проверяя, захлопнулось ли.
Тамара позвонила в тот же вечер.
— Ты ключи бросила.
— Я положила. И деньги оставила.
— Ир, ты соображаешь, что делаешь? Ты куда с двумя машинками? В подвал на Есенина? Я узнавала, там сырость.
— Разберусь.
— Разберётся она. — Тамара засмеялась, и смех был почти добрый. — Я Вале так и сказала: Ирка гордая, Ирка сама всё может. Ты всю жизнь сама. И всю жизнь в цоколе.
— Том, ты фирму на моё название зарегистрировала.
— Название ничьё. Ты его не регистрировала, я проверяла.
— Не регистрировала.
— Ну вот. Кто первый встал, того и тапки. Я тебе, между прочим, дверь не закрываю. Придёшь — возьму. Сорок девять твои никуда не делись.
— Уже делись. Там сто процентов у тебя и директор Артём.
Пауза.
— Это временно.
— Всё временно.
— Ир. — Голос стал ниже. — Я тебе добра хотела. Я всю жизнь тебе добра хотела, а ты всю жизнь считаешь, что тебя обманывают. У тебя это от матери.
Гудки Ирина слушала ещё секунды три, пока не поняла, что сестра отключилась.
Цоколь на Есенина был низкий, с трубами под потолком, но сухой. Виктор в первую же субботу перевесил лампы, и света стало больше, чем на Гагарина. Раскройный стол Ирина собрала из старого, добавив две ножки. Даша осталась. Через неделю пришла Гуля, которую сократили из химчистки: сначала брала на дом, потом стала приходить.
В июне взяли лагерь под Спас-Клепиками — сто двадцать комплектов ко второй смене. Ткань лагеря, работа их, по девятьсот сорок за комплект. Дёшево, зато объём. Шили втроём по двенадцать часов, сдали за два дня до срока.
Люба ушла в «Ирис-Текстиль». Написала об этом коротко, без объяснений. Ирина ответила одним словом: удачи.
В конце июля Люба позвонила сама.
— Ир. Не бросай трубку.
— Не бросаю.
— Мы стоим. Второй месяц.
— В смысле стоите?
— В прямом. Вышивальную купили в июне, девятьсот пятьдесят, бэушную, из Иванова пригнали. А в начале июля Артём её продал. Приехали ребята с газелью и забрали, я сама видела. Он сказал — временно, надо срочно закрыть вопрос.
— А Тамара?
— А Тамара приехала на следующий день и кричала так, что в аптеке наверху слышно было. Ир, у него приставы. Он за друга поручился, четыре миллиона, счета арестовали ещё весной. Мать эти деньги от него и от жены прятала, а он их первым и достал.
Ирина села.
— А остальное где?
— Какое остальное. Аренду за август платить нечем, Игорь Николаевич уже приходил. Тамара Сергеевна ходит по цеху и считает рулоны. Меня спросила, не знаю ли я, за сколько можно раскройный стол продать. — Люба помолчала. — А Артём в Краснодар уехал. С женщиной какой-то. Девочки сказали.
— Кристина знает?
— Кристине суд половину присудил. Только с кого их теперь взыскивать.
— Люб, тебе за июль платили?
— Половину.
Ирина посмотрела на раскроенную бязь под завтрашний заказ и на два свободных стула.
— Приходи в понедельник. Пятьдесят пять на руки, больше пока не могу. И работать будем много.
— Ир. Спасибо.
— Не благодари. Просто приходи.
Настя позвонила в первых числах августа.
— Ты довольна?
— Здравствуй, Настя.
— Тётя Тома в долгах. Артём пропал. А ты сидишь в своём подвале и радуешься, наверное.
— Не радуюсь.
— Если бы ты тогда согласилась, всё было бы нормально! Деньги были бы в деле, у тебя, под присмотром, Артём бы их не тронул. Это ты всё развалила. Из-за своей гордости.
Ирина держала телефон плечом и вставляла шпульку.
— Настя, а взнос она тебе дала?
— При чём тут взнос.
— Ни при чём.
— Ты просто не умеешь быть благодарной, мам. Тебе помогают, а ты кусаешься.
— Может быть.
— И всё? Ты даже спорить не будешь?
— Не буду, — сказала Ирина. — Приезжай в воскресенье, отец тебя две недели ждёт.
Настя отключилась. Ирина положила телефон экраном вниз, рядом с мелком.
В середине августа приехала заказчица из гостевого дома на Оке — та самая, к которой Тамара обещала «пристроить». Нашла сама, по отзывам: меняли текстиль в номерах, восемнадцать комплектов и шторы на террасу.
— Мне сказали, вы «Ирис».
— Я была «Ирис». Сейчас мы просто мастерская Гущиной.
— А почему были?
— Название заняли.
Женщина посмотрела на неё, потом на образцы, потрогала кант.
— Ну и ладно. Мне же не название на подушку класть.
Сошлись на двухстах двадцати тысячах, аванс сорок процентов.
Заказчица ушла. Даша включила чайник, Гуля разложила выкройки, Люба вслух считала метраж и путалась.
Ирина подтянула к себе машинку. На станине сбоку белой краской стоял номер четырнадцать, местами облезший.
Заправила верхнюю нить, провела через нитепритягиватель, вдела в иглу с третьего раза. Подложила два слоя бязи, опустила лапку. Нажала педаль, прошла первый шов до самого края, обрезала концы и провела по строчке пальцем, проверяя натяжение.
