Ирина стояла у открытого окна в половине четвёртого утра, в одной ночной рубашке, и ждала, когда отпустит спину.
За спиной скрипнула кровать.
— Ир, ты чего? Дует же. — Сергей, не открывая глаз, дошёл до окна и захлопнул створку. — Простудишься.
— Мне жарко.
— Ноябрь на улице.
Он вернулся, лёг, натянул на неё одеяло и через минуту захрапел. Ирина стянула одеяло вниз, села на край кровати и досидела до будильника.
А вечером поставила перед ним тарелку с борщом и сказала:
— Серёж, я хочу переехать в Дашину комнату.
Сергей взял ложку, подержал её на весу и положил обратно.
— В каком смысле переехать?
— В прямом. Спать там буду.
— А я?
— А ты в спальне. Всё остаётся как есть, просто я перееду.
— Ир, ты обиделась, что ли? Из-за чего? Я вроде ничего такого не говорил.
— Не обиделась.
— Тогда объясни нормально.
— Я и объясняю нормально. Мне нужна своя комната.
— Своя? У нас всё общее. Квартира общая, кухня общая, кровать общая. Мы двадцать лет так живём.
— Двадцать два, — сказала Ирина. — В апреле было двадцать два.
— Тем более. Двадцать два года спали как люди, а тут комнату подавай.
— Не вдруг. Я тебе про это второй год говорю, только ты не слышишь.
— Ничего ты не говорила.
— Говорила. Просто ты в этот момент телевизор смотрел.
Сергей всё-таки взял ложку и начал есть, но было видно, что вкуса он не чувствует. Он не понимал, откуда это взялось. Утром жена гладила ему рубашку, днём написала, чтобы хлеб купил, вечером сварила борщ — и вот пожалуйста.
— Это из-за храпа?
— В том числе.
— Все мужики храпят.
— Не все. И не так.
— Купи беруши.
— Купила. Три штуки разных. Не помогают, потому что ты не только храпишь. Ты ещё и телевизор до двух ночи смотришь.
— Я тихо смотрю.
— Ты тихо смотришь на весь подъезд. Зинаида Петровна снизу знает расписание военных фильмов лучше меня.
— Так я под него засыпаю! Мне без звука не спится.
— А мне под звук.
— Ты же спишь как-то.
— Я не сплю, Серёж. Я лежу с закрытыми глазами и жду утра. Это разные вещи.
Ирина вставала в двадцать минут седьмого, в семь пятнадцать выходила, до работы сорок минут на двух автобусах. И уже год как всё внутри перевернулось: то в жар бросит среди ночи, то будто печку включили под одеялом. Она вставала, открывала окно, стояла у него и дышала. Через десять минут просыпался Сергей и окно закрывал. Он накрывал её одеялом, она это одеяло скидывала, он обижался, что она скидывает. Так они и воевали каждую ночь, молча, одним одеялом.
— Я о тебе забочусь вообще-то, — сказал он.
— Я знаю. Только я не мёрзну.
Он доел, отодвинул тарелку и вдруг спросил тем самым голосом:
— У тебя кто-то есть?
Ирина даже ложку отложила.
— Серёж. Мне сорок семь. Я встаю в двадцать минут седьмого, в шесть прихожу с работы, потом магазин, ужин, стирка, потом я твою маму по телефону слушаю сорок минут. Ты мне скажи, в каком промежутке я должна успевать любовника заводить? Между гладильной доской и мультиваркой?
— Мало ли.
— Мало ли, — согласилась она. — Только мне спать хочется, а не мало ли.
Сергей встал, отнёс тарелку в раковину — сам, что случалось редко, — и оттуда, не оборачиваясь, сказал:
— Вообще-то я в Дашиной комнате мастерскую хотел.
— Ты её два года хотел.
— Ну и что. Хотел же.
— Ты туда за два года даже лампочку не вкрутил.
Дашина комната стояла забитой год, с тех пор как дочь вышла замуж и уехала на другой конец города. Забиваться, впрочем, она начала раньше. Туда само собой переехало всё, что жалко выбросить: коробки от техники, которой уже нет, ёлка в чехле, гладильная доска, сушилка, два чемодана, старый системный блок, лыжи Сергея, коробка с пряжей и свёрнутый в рулон ковёр у стены. Дашина кровать под всем этим где-то была, но найти её удавалось не сразу.
— Там разгребать неделю, — сказал Сергей с надеждой.
— Значит, неделю буду разгребать.
— Одна?
— Как обычно.
Вот это «как обычно» он услышал. И оно ему не понравилось.
Даша позвонила через двадцать минут — отец успел набрать.
— Мам, вы разводитесь? Папа сказал, ты от него в мою комнату уходишь.
— Никуда я не ухожу. Я в ней спать буду.
— Ага. — Пауза. — Мам, а я тебе завидую.
— Чему?
— Тому. У нас однушка. Кирилл со смены в пять утра приходит, гремит, чайник ставит, я подскакиваю, потом до семи лежу с открытыми глазами. И так три раза в неделю. Я бы за отдельную комнату полжизни отдала, честное слово.
— Отцу это скажи.
— Говорила уже. Он мне ответил, что мы молодые и это другое.
Ирина засмеялась первый раз за вечер.
— Мам, ты держись, — предупредила дочь. — Бабушка приедет.
Бабушка приехала в субботу к одиннадцати. Валентина Степановна, пироги с капустой в пакете, взгляд рентгеновский.
— Ириш, что у вас там происходит? — сказала она прямо в прихожей, ещё не сняв пальто.
— Ничего не происходит. Проходите, я чайник поставила.
— Мне Серёжа всё рассказал.
— Значит, вы в курсе.
Сели на кухне. Сергей демонстративно ушёл в комнату и сделал телевизор погромче: я не участвую, разбирайтесь сами, но я всё слышу.
— Ир, вот я тебе как мать скажу. Раздельные спальни — это первый шаг к разводу. Второй шаг — раздельные холодильники, а третий — здравствуйте, я ваша тётя.
— У нас один холодильник.
— Пока один.
— И одна кухня. И один Серёжа.
— Ты не ёрничай. Мы с Колей всю жизнь на одной кровати спали. Сорок восемь лет. И полторы комнаты у нас было, и трое детей, и его бабка в проходной. И ничего, почти до золотой свадьбы дожили.
— Я знаю.
— Раньше про такое даже не думали.
— Раньше про многое не думали, — сказала Ирина. — Раньше и стирали руками. Это не повод машинку выкинуть.
Свекровь на секунду замолчала. Потом отломила кусок пирога и, не глядя на невестку, сказала:
— Он же обидится.
— Он уже обиделся.
— Он мужчина, Ир. Ему кажется, что его выгоняют.
— А мне двадцать лет казалось, что меня нигде нет.
— В каком смысле нет? Вот квартира, вот ты.
— Валентина Степановна, смотрите. У Серёжи есть гараж. Я туда не хожу, там даже табуретка его. У него балкон с удочками, я туда не суюсь, потому что один раз переставила ведро и слушала об этом месяц. У Даши была комната с плакатами и хомяком. А у меня была тумбочка с моей стороны кровати. Одна тумбочка. И в ней сейчас лежат его зарядки, его таблетки от давления и его пульт от телевизора, которого уже нет.
— Ну так убери.
— Убирала. Возвращается.
Валентина Степановна пила чай и молчала. За стеной телевизор что-то громко объяснял про танки.
— Я в санатории один раз была, — сказала она вдруг. — В восемьдесят девятом, по путёвке от фабрики. Мне номер одноместный достался, кто-то не приехал.
— И как?
— Хорошо, Ир. Очень хорошо. — Она пожала плечами. — Я потом Коле не рассказывала, что одна жила. Сказала, соседка была, храпела.
Больше про комнату они в тот день не говорили.
В понедельник Ирина всё выложила Люде в бухгалтерии.
— Ир, ты представляешь, сколько женщин об этом мечтают? Просто вслух не говорят. Потому что если ты хочешь спать одна — значит, плохая жена, значит, семья разваливается. Мой Валера три года в зале на диване. Три года! И все думают, что мы поругались. А у него просто спина, ему на нашем матрасе больно. Но я всем говорю «поругались», потому что это людям понятнее.
— Это ужасно.
— Это ужасно, — согласилась Люда. — Зато я сплю.
Комнату Ирина разбирала три выходных. Сергей в это время был занят: сначала ездил к Толику, потом чинил в гараже то, что не ломалось, потом лежал и смотрел рыбалку. На кухню он выходил ровно тогда, когда мимо протаскивали очередную коробку.
— Тебе помочь? — спрашивал он таким голосом, чтобы было понятно: не надо.
— Не надо.
Ковёр, чемоданы и системный блок уехали на помойку. Лыжи она не тронула, аккуратно поставила на балкон, потому что знала: за лыжи будет война. Из шести коробок оставила одну. Помогал в итоге зять, приехал в воскресенье после смены, молча таскал, молча пил чай.
— Кирилл, а ты бы Даше комнату дал, если бы она попросила?
— Тёть Ир, у нас однушка, — вздохнул он. — Я ей балкон могу дать. Там даже розетка есть.
Потом появился торшер с рынка за три тысячи. Полку она прикрутила сама, принципиально не стала просить. На полку встали её книжки — детективы, которые Сергей называл макулатурой, хотя за двадцать лет ни одной книги не открыл. На подоконник переехали три фиалки, которые на кухне вечно кто-то заливал или сдвигал. В углу — Дашина кровать, новый плед. И всё. Девять квадратов.
— И ради этого ты весь дом на уши поставила, — сказал Сергей, заглянув в дверь.
— Ради этого.
— Мебели даже нет.
— Мне не надо.
— Как в общаге.
— Если тебе не нравится, можешь просто не заходить.
Он ушёл. Но вечером заглянул ещё раз, постоял в дверях.
— Хоть телевизор бы себе поставила, — сказал он почти жалобно.
— У меня есть телевизор. За стенкой.
Первую ночь Ирина не спала часа полтора. Лежала и слушала тишину, и тишина оказалась громкой. Потом заплакала, коротко и непонятно от чего, вытерла лицо краем пододеяльника и уснула. И проспала до будильника ни разу не проснувшись. Первый раз лет за пять.
Утром вышла на кухню и увидела мужа с таким лицом, будто он ночевал на вокзале.
— Не выспался?
— Нормально всё.
— Точно?
— Слушай. — Он не выдержал. — Я всю ночь просыпался. Рукой шарю — нет никого. Опять просыпаюсь — опять нет. Ты понимаешь, что ты со мной сделала?
Ирина хотела ответить резко, но посмотрела на него и не стала.
— Привыкнешь. Через недельку.
— Не хочу привыкать.
— А я двадцать лет привыкала.
Дальше он объявил ей не войну, а что-то вроде вялой партизанщины. Дверь в её комнату оставлял открытой, проходя мимо. Телевизор врубал так, что дрожали фиалки. Обращался «барыня». Заглядывал в одиннадцать и говорил: «Ну что, приятного одиночества», — и уходил, довольный формулировкой.
И ходил советоваться к Толику.
— Толян говорит, это начало конца, — сообщил Сергей за ужином. — У него первая жена тоже так начала. Сначала отдельная комната, потом отдельный отпуск, потом здрасьте-до свиданья.
— Толик два раза разведён.
— Ну и что? Опыт-то есть.
— Серёж, если человек два раза утонул, он ещё не тренер по плаванию.
Он подумал. Ответить было нечего.
— Всё равно люди смеются.
— Какие люди?
— Ну… люди.
Взорвалось всё на юбилее. Валентине Степановне исполнялось семьдесят пять, собрали родню в кафе, человек двадцать. Сидели хорошо, ели салаты, говорили тосты, потом дошли до стадии «а как у вас дела».
— А у нас Ирина теперь отдельно живёт, — громко объявил Сергей, уже расслабленный. — Своя комната. Я туда по пропуску хожу.
За столом засмеялись. Не зло, просто засмеялись. А потом началось.
— Это как отдельно? — оживилась тётя Люся.
— А чего, правильно, — сказал Серёжин племянник Виталик, женатый полгода. — Личное пространство. Сейчас все так.
— Какое пространство, — отмахнулась тётя Люся. — Муж с женой должны вместе спать, иначе всё, распалось.
— Ир, ты серьёзно? — спросила двоюродная сестра Сергея. — А если он ночью заболеет?
— Позовёт. Тут два шага.
— Вот моя мать говорила: одна кровать — одна семья.
— А моя говорила: не бери мужика, который на диване лежит, — не выдержала Ирина.
Стало тихо. Сергей побагровел.
Она сама не ожидала, что скажет это. Собиралась весь юбилей молчать и улыбаться. А вылезло между холодцом и горячим.
— Ир, ну ты чего, — сказал он тихо.
— А ты чего? Ты зачем это всем рассказал?
— Я пошутил.
— Ты не пошутил. Ты пожаловался.
Она встала, взяла сумку и вышла. Стояла у входа, поправляла шарф трясущимися руками и думала, что вот сейчас всё и закончится — не из-за комнаты, а из-за холодца.
Через десять минут вышла Валентина Степановна. Пальто внакидку, в руках свои же подарки.
— Пойдём, провожу до остановки.
— Валентина Степановна, я не хотела…
— Да брось. Люся мне сестра, но язык у неё без костей, ты не бери в голову.
Дошли до остановки, сели на лавку. Темно, фонарь мигает.
— Ир, я тебе тогда на кухне про санаторий рассказала и потом три дня об этом думала.
— И что?
— Что я на Колю сорок восемь лет ни разу не обижалась. Он хороший был. Пальто мне первый раз в жизни купил, я в нём двенадцать лет ходила. Детей поднимал. Руки ни разу не поднял. Всё хорошо. — Она помолчала. — Только я всю жизнь спала на краешке. Он широко ложился, на спине, руки в стороны. А я на краешке. Сорок восемь лет.
Ирина посмотрела на неё.
— Я даже не понимала, что можно иначе. Мне казалось, так и надо. Так у мамы было, так у соседок было. А там я легла посередине кровати. Посередине, понимаешь? И реву.
— Понимаю.
— Ты Серёжку не бросай, — сказала свекровь и повернулась к ней. — Он неплохой. Он просто как я. Ему кажется, что так и надо.
Сергей приехал через час после неё. Ирина сидела у себя под торшером с книжкой, которую не читала.
Он постучал. Костяшками, два раза, как в чужую дверь. Она вздрогнула.
— Можно?
— Заходи.
Он вошёл, сел на край кровати. Долго молчал.
— Я перед мамой извинился.
— А передо мной?
— И перед тобой. Не надо было при всех.
— Не надо было.
— Ир, ты мне объясни. Почему тебе со мной плохо?
— Мне с тобой не плохо.
— А как это назвать?
— Мне с тобой нормально. Мне рядом с тобой не спится. Это разные вещи, а ты их всё время путаешь.
— Двадцать лет не путал.
— Двадцать лет я молчала.
Он сидел и разглядывал свои руки.
— Я не понимаю, как теперь жить.
— Так же.
— Не так же. Я домой прихожу — тебя нет.
— Я на кухне.
— Ну ты поняла.
— Не поняла.
Он поднял голову.
— Раньше я лежал, ты рядом лежала, я ничего не говорил, ты ничего не говорила, но ты была. А сейчас я лежу один и думаю, что ты за стенкой сидишь и тебе там без меня лучше. Вот это меня и грызёт.
Ирина смотрела на него и понимала, что это самая длинная фраза, которую она услышала от мужа лет за десять.
— Хочешь, вернусь? — сказала она. — На одну ночь. Попробуем.
Она вернулась в ту же ночь. В четыре утра встала, забрала подушку и ушла к себе. Утром сказала честно:
— Не могу. Прости.
Он молчал минуты две, крутил в руках кружку.
— Я, знаешь, тоже не спал, — сказал наконец. — Лежал и боялся пошевелиться, чтобы тебя не разбудить. Вот прямо весь одеревенел.
— Серьёзно?
— Ну а ты как думала. Я же старался.
И они оба засмеялись, впервые за полтора месяца.
Через неделю Сергей проспал. Просто взял и проспал: никто не будил в двадцать минут седьмого, не шуршал, не включал свет в коридоре. Он открыл глаза в девять, в субботу, и понял, что голова другая.
— Ир! — крикнул он из спальни. — А я, оказывается, тоже не высыпался!
— Поздравляю.
— Нет, ты не поняла. Я думал, это возраст. Что спина болит и всё такое. А это ты меня будила.
— Я тебя двадцать лет будила.
— Вот я и говорю. Открытие.
Он вышел на кухню в футболке и спортивных штанах, взъерошенный и довольный.
Потом Ирина стала замечать, что в спальне что-то меняется. Сначала появился второй стул, потом на стену вернулся старый ковёр, который она десять лет назад сняла как пылесборник. Потом Сергей приволок из гаража узкий стол и разложил на нём катушки, коробочки, какие-то блёсны в футлярах.
— Ты чего это? — спросила она.
— А что, нельзя? — насторожился он.
— Можно. Просто ковёр.
— Мне с ковром теплее. Я под него в детстве спал.
Она пожала плечами и ушла. Через два дня он сам сказал, за ужином, не поднимая глаз от тарелки:
— Я, кстати, думал, ты меня выгоняешь.
— Я знаю, что ты так думал.
— А ты мне, получается, комнату дала.
Ирина не ответила. Незачем было.
На Новый год приехали Даша с Кириллом. Дочь заглянула в свою бывшую комнату и долго стояла в дверях.
— Мам, тут красиво.
— Правда?
— Правда. У меня тут кошмар был, я помню.
За столом Сергей, разливая, сказал зятю:
— Кирилл, ты её мать слушай. Спать надо отдельно, а жить вместе. У нас вон полгода уже.
— Пап, — прищурилась Даша, — а два месяца назад ты бабушке жаловался.
— Мало ли что я два месяца назад. Я развиваюсь.
Появилась у них привычка, над которой Люда на работе хохотала до слёз. Часов в десять вечера Сергей брал две кружки чая, шёл по коридору и стучал в дверь.
— Можно к тебе в гости?
— Заходи.
Он садился на край кровати, ставил кружки на тумбочку, и они разговаривали. Полчаса, иногда час. Про то, что было на работе. Про то, что у соседей опять машину поцарапали. Про дачу — продавать или всё-таки нет. Про Дашу. Про то, что Валентина Степановна врача не слушает.
— Ир, — сказал он как-то, допив чай. — А ты когда это придумала? Комнату.
— Года три назад.
— Три?
— Три. Я тогда ночью встала, вышла на кухню, села на табуретку и просидела до пяти. Просто сидела в темноте. Мне так хорошо было, что я испугалась.
— Чего испугалась?
— Что мне хорошо одной. Подумала — всё, значит, я плохая жена.
Сергей помолчал.
— Глупая, — сказал он почти нежно.
— Возможно.
— Три года из-за этого молчала.
— А ты бы что сказал три года назад?
Он честно подумал.
— Сказал бы, что ты с ума сошла. И что все люди как люди.
— Вот поэтому и молчала.
Он поставил кружку, встал и замялся у двери.
— Ир.
— Что?
— А можно я сегодня у тебя останусь?
Она посмотрела на него поверх книжки. За окном сыпал мелкий снег, за стенкой первый раз за много лет был выключен телевизор.
— Можно, — сказала Ирина. — Только если храпеть будешь — выселю.
— Куда?
— В спальню. У тебя же есть своя комната.
