Поняла, что вырастила нарцисса: дочь (19 лет) стеснялась меня перед друзьями. Я перестала спонсировать ее красивую жизнь.
Я стояла у входа в кафе. Дождь моросил, но зонт я не открывала — руки заняты. Пакет с продуктами (курица, картошка, молоко) и сумка с ноутбуком. Тяжело. Лямка резала плечо.
За стеклом сидела Лера. Моя дочь. Девятнадцать лет. Красивая — глаз не оторвать. Волосы — шёлк, укладка салонная (вчера делала, две тысячи), маникюр свежий (тысяча семьсот), кофточка брендовая (заказывала через байера, ждала месяц).
Она смеялась. Запрокинув голову, так, что видно было её идеальную шею. Рядом — парень и две девчонки. Тоже модные, яркие, с айфонами последней модели.
Я толкнула дверь. Колокольчик звякнул.
Лера обернулась. Улыбка на её лице погасла мгновенно. Как выключили. Вместо неё появилось выражение… досады? Стыда? Брезгливости?
Я подошла к столику.
— Привет, Лерочка. Я мимо шла, дай думаю, заскочу, ключи отдам. Ты ж забыла утром.
Положила ключи на край стола. Звякнули.
— Привет, — процедила она сквозь зубы. Не встала. Не представила меня друзьям. Просто смотрела в свою чашку с матчей, будто там плавала муха.
— Это кто? — спросила одна из девочек, оглядывая мой пуховик (три года ему, молния заедает) и пакет с курицей, из которого торчал батон.
Пауза. Секунда. Две. Лера подняла глаза на подругу и сказала:
— А, это… домработница наша. Ключи принесла. Спасибо, теть Маш, можете идти.
Теть Маш.
Домработница.
Я замерла. Воздух в лёгких кончился. В висках стучало.
— Что? — прошептала я.
Лера посмотрела на меня в упор. Холодным, колючим взглядом. В нём читалось: «Уйди. Не позорь меня. Исчезни».
— Идите, теть Маш. Мама потом расчёт пришлёт.
Я не закричала. Не устроила сцену. Я просто кивнула. Медленно. Как во сне. Развернулась и вышла. Колокольчик звякнул снова — уже как похоронный звон.
Шла домой пешком. Три остановки. Дождь усилился, волосы промокли, по лицу текло — то ли вода, то ли слёзы, я не разбирала.
В голове крутилось одно слово. Домработница.
Я — её мать. Которая воспитывала одна с пяти лет. Которая работала на двух работах, чтобы у Леры были лучшие репетиторы, брекеты, танцы, поездки на море. Которая ходила в старом пуховике, чтобы купить ей ту самую кофточку. Которая отказывала себе в стоматологе, чтобы оплатить ей курсы английского.
Домработница.
Пришла домой. Пакет с продуктами поставила на пол. Не разбирала. Села на кухне в мокрой куртке. Смотрела на стену.
Вспомнила, как Лера в пять лет бежала ко мне с рисунком: «Мамочка, ты самая красивая!».
Вспомнила, как в двенадцать она кричала: «Не хочу эту куртку, она дешёвая! Все будут смеяться!». И я занимала деньги, чтобы купить дорогую.
Вспомнила, как в шестнадцать она стеснялась, если я приходила в школу: «Мам, не заходи в класс, подожди в коридоре, ты не так одета». И я ждала. В коридоре.
Я думала — это возраст. Подростковое. Пройдёт.
Не прошло. Выросло. Окрепло. Превратилось в монстра, который сидит в кафе, пьёт матчу за четыреста рублей и называет мать прислугой.
Лера пришла в одиннадцать вечера. Весёлая. Пахнет духами и кальяном.
— О, мам, ты ещё не спишь?
— Не сплю.
— Слушай, ты чего днём припёрлась? Я же просила — не светись перед моими. Они из крутых семей, у них родители бизнесмены, а ты… Ну, с пакетом этим. Стыдоба.
Она прошла на кухню, открыла холодильник.
— А чего поесть нечего? Ты не готовила?
— Я домработница, Лера. У меня выходной.
Она замерла с дверцей холодильника в руке. Обернулась.
— Чего? Ты обиделась, что ли? Ну мам, это же шутка была. Чтобы не объяснять, кто ты и почему так выглядишь. Им проще думать, что ты персонал.
— Проще.
— Ну да. Ты же сама виновата. Могла бы одеться нормально. А ты вечно как чучело.
Я встала. Спокойно так. Подошла к ней.
— Лера. Сядь.
— Зачем?
— Сядь.
Она села. Закатила глаза, фыркнула, но села.
— Ты права, Лера. Я выгляжу как чучело. Потому что все деньги, которые я зарабатываю, уходят на то, чтобы ты выглядела как королева. Айфон, шмотки, салоны, кафе. Твоя «крутая» жизнь оплачена моим старым пуховиком.
— И что? Ты мать, ты обязана.
— Обязана кормить и одевать до восемнадцати. Тебе девятнадцать. Ты учишься на платном. Я плачу. Ты живёшь в моей квартире. Я плачу. Ты ешь мою еду. Я плачу.
— Ну начинается… Счета выставишь?
— Выставлю. Прямо сейчас.
Я достала блокнот.
— С завтрашнего дня, Лера, финансирование прекращается. Полностью.
— В смысле?
— В прямом. Салоны, шмотки, кафе, такси — за свой счёт. Продукты — тоже. Я буду покупать только базовый набор: крупы, овощи, курицу. Хочешь авокадо и матчу — иди работай.
— Ты гонишь? У меня учёба!
— У многих учёба. И работа.
— А за учёбу платить будешь?
— За учёбу — да. Пока. До первой пересдачи. Или до первого прогула. Но на карманные расходы — ноль.
— Мам, ты не посмеешь. Я же твоя дочь!
— Нет, Лера. Ты сегодня сказала, что я — домработница. А домработницам не платят за то, что они содержат хозяйских детей. Домработницы получают зарплату за труд. А я, получается, тружусь бесплатно.
— Ты… Ты просто завидуешь! Завидуешь моей молодости и красоте!
Она вскочила. Лицо красное, злое. Красивое, но злое.
— Может и завидую. Тому, что тебе всё даётся легко. Но лавочка закрылась.
Утро началось с истерики. Лера не нашла денег на такси (я отвязала её карту от своего счёта).
— Мам! Мне на пары надо! Дай пятьсот рублей!
— Езжай на автобусе. Проездной у тебя есть.
— На автобусе?! Я?! Да там воняет! Там бабки!
— Добро пожаловать в реальный мир.
Она ушла, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Вечером вернулась злая, голодная. Полезла в холодильник. Там стояла кастрюля с гречкой и варёной курицей.
— Это что? Собачья еда?
— Это ужин. Не хочешь — не ешь.
— Закажи мне роллы!
— У меня нет денег на роллы. Я коплю.
— На что?
— На новый пуховик. Чтобы не позорить тебя своим видом.
Она онемела. Смотрела на меня, открыв рот.
Месяц мы жили в состоянии холодной войны. Лера пыталась манипулировать. Плакала. Угрожала уйти из дома (я сказала: «Иди, только ключи оставь»). Звонила бабушке (моей маме), жаловалась, что я её морю голодом. Мама приехала, посмотрела на полный холодильник гречки и котлет, и сказала Лере: «Зажралась, девка».
Потом Лера начала воровать продукты у меня. Таскала сыр, колбасу, конфеты. Я перестала покупать вкусное. Только база.
А потом у неё закончились деньги на маникюр. Ногти отросли. Гель-лак начал отслаиваться. Подруги из «крутых семей» стали косо посматривать.
— Мам, дай две тысячи. Очень надо. У меня ноготь сломался, больно.
— Нет.
— Ну пожалуйста! Я отдам!
— С чего отдашь?
— Устроюсь на работу.
— Вот когда устроишься — тогда и сделаешь.
Она устроилась через две недели. В кофейню. Бариста. График 2/2, смены по двенадцать часов.
Пришла после первой смены — ног не чует. Упала на диван прямо в одежде.
— Мам… Ноги гудят. Спина отваливается. Эти клиенты… Один орал, что кофе холодный. Другая требовала миндальное молоко, а оно кончилось, она меня дурой назвала.
Я сидела рядом. Гладила её по голове.
— Тяжело?
— Адски. Я думала, там просто кнопочки нажимать. А там мыть, таскать, улыбаться всем…
— Вот так и зарабатываются деньги, Лера. Те самые, которые ты спускала на матчу.
Она помолчала. Повернулась ко мне лицом. Макияж потёк, под глазами круги.
— Мам.
— Что?
— Прости меня. За то кафе. За «домработницу».
Я не ответила сразу. Просто гладила её волосы.
— Я тогда так испугалась, что они подумают, будто мы бедные. Что я не такая, как они.
— А ты и не такая, Лера. Мы не богатые. Мы обычные. И в этом нет ничего стыдного. Стыдно — это стесняться матери, которая тебя вырастила.
Она заплакала. Тихо. Уткнулась мне в колени.
— Я дура, мам. Полная дура.
Прошло полгода. Лера всё ещё работает. Купила себе новый телефон — сама, в рассрочку, платит с зарплаты. Перестала общаться с теми «крутыми» подругами. Сказала: «Они пустые. Им только шмотки интересны». Появились новые друзья — с работы, из универа. Простые ребята.
А я купила пуховик. Красивый. Синий. И сапоги.
Недавно мы шли по улице. Я и Лера. Она взяла меня под руку.
— Мам, зайдём в кофейню? Я угощаю. У нас там десерт новый, вкусный.
Зашли. Она подвела меня к стойке.
— Ребят, познакомьтесь. Это моя мама.
Не «женщина». Не «тетя Маша». Мама.
И посмотрела на меня с гордостью.
Я заказала тот самый десерт. И кофе. И, по правде говоря, вкуснее я ничего не пила. Потому что в этом кофе не было привкуса стыда. Только любовь. И немного усталости после смены. Но это — честная усталость.
