— Мам, а меня, получается, не взяли?
Оля обернулась от плиты. Аленка стояла в дверях кухни, босая, и держала телефон обеими руками.
— Куда не взяли, Аленушка?
— На море. Вот, гляди.
На снимке баба Валя заходила в воду по колено, а рядом стоял дед Семеныч и держал на плечах Кирюшку, который смеялся и махал двумя руками сразу. Оля поглядела на снимок, потом на дочку. Аленка ждала ответа.
— Это бабушка прислала?
— Всем в телефон прислала. И дяде Славе, и тете Рите.
— Мам. А она же мне обещала.
— Что обещала, солнышко?
— Ракушку! Большую-пребольшую! Чтоб к уху приложить, а в ней море шумит!
Оля выключила газ и накрыла кастрюлю крышкой.
— Иди руки мой. Сейчас налью.
Витя пришел в девятом часу, разулся и сел за стол; после двенадцати часов у подъемника он первые минуты всегда сидел молча, ни на что не годный. Оля поставила перед ним тарелку, села напротив, положила рядом телефон, и Витя поглядел на экран.
— О. Доехали.
— Доехали, — сказала Оля. — Втроем.
Витя ел и молчал, а Оля сидела напротив и ждала, когда он скажет хоть что-нибудь. Он доел, отложил ложку и только тогда заговорил.
— Ну… Кирюшка. Мало ли.
— Мало ли, — согласилась Оля.
Больше в тот вечер об этом не говорили.
Ночью Оля долго не спала. Думала про дачу — сколько лет они на нее ездят и что из этого вышло.
Замуж за Витю Оля вышла на майские, а в первую же субботу после свадьбы, в семь утра, зазвонил телефон, и свекровь заговорила так бодро, что Оля спросонок села на кровати.
— Оленька! Вы едете? Картошку сажать пора, земля ушла!
Поехали. И ездили потом каждую субботу и каждое воскресенье, с апреля и до заморозков, и сделалось это таким же порядком вещей, как то, что зимой холодно, а летом комары.
Дача у стариков была в садоводстве «Восход», за поселком, шесть соток. Когда Оля увидела ее в первый раз, крыша текла, забор лежал, а грядки заросли лопухом в человеческий рост.
Витя всё это поднял.
Крышу перекрыл сам, за два отпуска. Теплицу ставил по вечерам, после смены. Сварил ворота, углубил колодец, провел воду от бочки, переложил печку, потому что старая дымила. За такие руки его на автосервисе держали и премии платили, а на даче он работал бесплатно — то есть за спасибо.
Спасибо, надо отдать должное, говорили. Валентина Гавриловна за столом всякий раз поднимала чашку, оглядывала всех и объявляла:
— Ну, Витенька! На то и семья.
Оля полола. Огурцы, кабачки, свеклу, морковку, помидоры в теплице — и клубнику, двенадцать грядок клубники, потому что свекровь возила ее на трассу и продавала дачникам. Оля крутила банки, шила занавески на веранду, перешивала свекрови пальто и таскала воду ведрами, потому что шланг был короткий, а длинный Витя всё обещал купить, да так и не купил.
И ведь не жаловалась! Своя ноша не тянет, а семья на то и семья. Оля сама выросла в большом доме, где за столом было тесно, и ей нравилось, что вот они все вместе, все свои.
Аленка росла на этой даче с малых лет, и работа ей нашлась с того дня, как научилась держать лейку. Ей выдавали ведерко, показывали на дальний конец участка и говорили:
— Аленушка, полей вон ту грядку! И вон ту тоже полей, солнышко!
Своей грядки у Аленки не было.
Один раз она попросила себе кусочек земли под редиску — «прямо мою, чтобы моя». Валентина Гавриловна засмеялась и сказала, что земля не резиновая и на баловство ее нету, а редиску в магазине круглый год продают.
А по воскресеньям, часам к двум, приезжал Славик — младший, тот, на котором природа, как говорится, отдохнула: работать не любил, зато обиду на жизнь имел всегда наготове. Приезжал он с Риткой и Кирюшкой, привозил мясо, жарил шашлык на мангале, который сварил Витя, и жаловался: работы нет, начальство дурное, ипотека душит. Валентина Гавриловна кивала, охала и подкладывала ему кусок получше, а часов в шесть Ритка брала два пакета и шла к теплице.
— Мам, а помидорчиков можно?
— Бери, Риточка, бери! Кирюшке витамины нужны!
Витамины Кирюшке были нужны всегда. Уезжали Славик с Риткой с полным багажником: огурцы, кабачки, банки, зелень, клубника, а случалось, и мешок картошки. А Оля с Витей возвращались домой на электричке, потому что машина их в то лето стояла в гараже без коробки: коробку Витя присмотрел на разборе, да собрать на нее все никак не выходило.
Один раз ехали в темноте, почти пустым вагоном. Аленка уснула у Оли на коленях, и Витя сказал негромко, чтобы ее не разбудить:
— Оль. А если свою?
— Что свою?
— Дачу свою. Хоть какую, хоть на болоте. Чтоб мы там сами себе хозяева.
— На какие деньги, Вить?
— А мы копить будем.
Оля тогда только рукой махнула, а наутро Витя принес из ларька газету с объявлениями и обвел карандашом три штуки.
Так у них и завелась папка, на которой Витиной рукой было выведено: «На землю». Внутри лежали вырезки и распечатки — шесть соток за рекой, восемь у пруда, пять с домиком под снос. Витя ездил их смотреть, когда удавалось вырваться, и возвращался хмурый: то дорого, то болото, то соседи влепили дом в три этажа и весь свет загородили.
Оля не обижалась. Правда не обижалась. Только по ночам иногда доставала эту папку из тумбочки и считала, сколько еще осталось собрать.
Копили долго. Понемногу, с зарплаты, из отпускных, из премий; Оля брала заказы — подшить, ушить, сшить шторы, — и всё, что зарабатывала иголкой, до копейки уходило в папку. К той весне накопилось столько, что можно было ехать и брать.
А весной позвонил Славик.
— Вить, слышь, я чего думаю! Мать говорила — они с батей моря-то ни разу в жизни не видели!
— Знаю, — сказал Витя.
— Ну вот. Батя, между прочим, сорок лет в котельной отпахал, все смены брал. Обидно же!
— Обидно.
— Я бы сам, ты знаешь, я бы первый… Но у меня Кирюшка, ипотека, Ритка не работает. А ты ведь у нас крепко стоишь на ногах.
Витя положил трубку, но в комнату не пошел: сел в прихожей на табуретку, как был, в куртке и ботинках, и просидел так с полчаса.
— Оль.
— Что?
— Батя ведь правда моря не видел. У него в сарае календарь с пальмами висит. Давно висит, еще при мне повесил, и снимать не дает.
Оля поняла, к чему он ведет, раньше, чем он договорил.
— Нет, — сказала она.
Витя уговаривать не стал. Он и не умел уговаривать: ушел в комнату, включил телевизор и просидел перед ним весь вечер.
Два дня Оля носила это в себе. Стирала, гладила, строчила на машинке, а сама всё спорила — не с Витей, а с собой, и в этом споре проигрывала. Сорок лет человек в котельной, а всего моря у него — календарь в сарае. А земля? Земля никуда не денется, земля будет всегда.
На третий вечер, когда Аленка уже спала, Оля достала папку из тумбочки и положила ее на стол перед мужем, поверх газеты.
— Вить.
— М?
— Давай отдадим.
Он поднял голову.
— А земля?
— Земля подождет, — сказала Оля. — А им уже за шестьдесят пять.
Витя ничего не ответил, только встал и обнял ее. Путевку взяли на август, на двоих, на две недели, а старикам сказали в субботу, на даче, за столом.
Валентина Гавриловна, когда ей сказали, заплакала. Села к столу, скомкала фартук и принялась повторять одно и то же, покачиваясь:
— Ой, детки! Ой, да за что же мне такое счастье…
Семеныч не сказал ничего, встал и вышел в сарай, а вернулся оттуда нескоро. А потом Валентина Гавриловна вытерла лицо, поглядела на Аленку, которая крутилась тут же, и объявила громко, чтобы все слышали:
— А ты, Аленушка, не горюй! Мы с дедом съездим, разведаем, что там да как, — а на будущий год тебя возьмем! Мы же не звери какие!
— Правда?! — Аленка подпрыгнула.
— Правда, правда! И ракушку тебе привезу! Самую большую, какая найдется! Приложишь к уху — а там море!
Про эту ракушку Аленка потом рассказывала всё лето. Рассказывала в садике, рассказывала соседке тете Гале, рассказывала девчонкам во дворе. И в июле рассказывала — пока полола на бабушкиной даче бабушкину клубнику.
Отвезти стариков на вокзал Витя собирался сам и даже отпросился на полдня. Но накануне позвонил Славик и сказал, что отвезет он, нечего Вите дергаться перед сменой: машина у него свободна, дорога по пути. Витя тогда еще подумал: надо же, взялся.
А на третий день пришла та фотография.
Первую неделю Оля держалась. Мало ли, думала она: может, Кирюшку завезли на пару дней, у Ритки вроде родня где-то на юге. Мало ли как бывает. В общем чате Славик написал, что ничего страшного, отдохнут люди, потом и Аленка съездит. Витя ему не ответил, и Оля не ответила.
В выходные она поехала на дачу поливать, потому что кто ж еще польет. У калитки стояла соседка, Тамара Ивановна, и подрезала сирень.
— Оленька! А ваши-то как устроились, не писали?
— Писали. Хорошо всё.
— Ну и слава богу. — Тамара Ивановна отвела в сторону срезанную ветку и потянулась к следующей. — А я гляжу, Валентина внука увезла. Молодцы, что не побоялись, дорога-то дальняя.
— Кирюшу увезли, — сказала Оля.
— Ну да, Кирюшу. Валя еще весной говорила. Мол, дети сами предложили Кирюшу отправить, потому что Аленка мала, да и укачивает ее в поезде.
Оля стояла с лейкой, и вода лилась в укроп, а больше мимо укропа. Никто ничего не предлагал — ни весной, ни после, ни разу, ни единым словом. А Славик, стало быть, потому и вызвался везти на вокзал.
— Оль, ты чего? Оль!
— Ничего, — сказала Оля. — Жарко сегодня.
Домой она ехала автобусом и всю дорогу смотрела в окно, а вечером нашла в интернете магазин с сувенирами и заказала ракушку. Заплатила за срочную доставку, лишь бы поскорее.
Привезли в четверг.
Аленка развернула сверток, взяла ракушку, приложила к уху и постояла так с полминуты. Потом положила ее на полку, где стояли ее книжки.
— Не нравится? — спросила Оля.
— Нравится, — сказала Аленка. — Только она не оттуда.
— Как это — не оттуда?
— Она магазинная, мам. А та была бы с моря.
И убежала смотреть мультики. А Оля ушла в ванную, включила воду и заплакала, чтобы дочка не услышала. Постояла, умылась и вернулась на кухню.
Старики вернулись в конце августа, а на другой день Валентина Гавриловна позвонила сама и стала звать в гости — весело, будто ничего и не было:
— Витенька! Приезжайте в субботу, все приезжайте! Мы вам гостинцев привезли!
Приехали в субботу. И Славик с Риткой приехали, и Кирюшка — загорелый, облупленный, счастливый. Он сразу утащил Аленку во двор и там рассказывал ей про море, пока взрослые накрывали на стол.
— А вода соленая, прям невкусная! А глаза щиплет! А дед меня нырять научил, с головой!
— А медузы есть? — спрашивала Аленка.
— Полно! Холодные, как кисель!
— А ракушки?
— Ракушек там прямо ногами трогаешь.
— А бабушка собирала?
— Не-а, — сказал Кирюшка. — Она в шляпе сидела.
Подарки Валентина Гавриловна раздавала торжественно, как награды на линейке. Оле — полотенце. Вите — кепку. Славику — такую же кепку, только синюю. Ритке — бусы, которые Ритка тут же надела и пошла смотреться в зеркало.
— А теперь самое главное! — объявила Валентина Гавриловна. — Аленушке!
Аленка встала со стула.
Валентина Гавриловна достала жестяную коробочку из-под чая, открыла ее и показала внучке горсть камушков.
— Вот! Прямо с пляжа, своими руками собирала!
Аленка поглядела на камушки.
— Спасибо, бабушка.
— Красивые, а? Ты гляди, какие круглые!
— Красивые.
Аленка взяла коробочку, села на свой стул и стала перебирать камушки по одному, а на взрослых больше ни разу не поглядела.
Витя отодвинул тарелку.
— Мам.
— А?
— А почему Кирюшка?
За столом стало тихо. Ритка отвернулась и принялась протирать салфеткой чистую вилку, а Славик молча потянулся за хлебом.
— В смысле — почему? — Валентина Гавриловна засмеялась. — Ну взяли и взяли! Ребенок ни разу никуда не ездил!
— Аленка тоже ни разу никуда не ездила.
— Так Аленка-то с вами! У нее отец с матерью при руках, при деле, вы ее и сами свозите! А Славик мой неустроенный, Риточка не работает, куда им море! Пусть хоть Кирюшка погреется…
— Мам.
— Что «мам»? — Она заговорила громко и быстро, будто заранее всё это про себя проговорила. — Вить, ну ты же взрослый! Ты же понимаешь! Ты сильный, ты сам всего добьешься, тебе не привыкать! А им тяжело! Ну не обидитесь же вы! Вы же наши!
— Мы наши, — сказал Витя. — Только мы тоже дети.
Валентина Гавриловна открыла рот. И закрыла.
— Мам, — сказала Оля. — А путевка чья была?
Тут стало совсем тихо. Семеныч глядел в стол и ковырял ногтем клеенку, а в открытое окно слышно было, как Кирюшка гоняет во дворе мяч.
— Ой, ну начали считаться! — Валентина Гавриловна махнула рукой. — Родня, называется! Деньгами в лицо тычут!
— Никто не тычет, — сказала Оля. — Я спросила.
— Ну ваша, ваша путевка! Спасибо вам! В ножки вам поклониться, что ли?
— Не надо в ножки.
— Слав, — сказал Витя, не поднимая головы. — А на вокзал ты чего тогда вызвался?
Славик пожал плечами и стал разглядывать скатерть.
Оля встала и взяла со спинки стула сумку.
— Мам, мы в следующую субботу не приедем.
— Как это — не приедете?
— И потом не приедем.
Валентина Гавриловна поглядела на нее — и спросила просто, безо всякого зла, как спрашивают о самом понятном на свете:
— А картошку копать кто будет?
Вот и весь ответ.
И Оля вдруг улыбнулась, потому что стало легко: столько лет она боялась сказать это самой себе, а свекровь взяла и сказала за нее вслух.
— Найдете кого-нибудь, — сказала она. — Славик вон.
Уходили молча. Аленка на крыльце обернулась.
— Бабуль! А ракушку ты забыла, да?
Валентина Гавриловна стояла в дверях и не знала, куда девать руки.
— Ой… — сказала она. — Забыла, Аленушка. Ой, забыла…
Мотоцикл Витя продал в сентябре. Собирал он его после армии, долго, по винтику, из того, что находил по объявлениям и на свалках; ездил на нем редко, а мыл после каждой поездки. Покупатель приехал с прицепом из соседнего района и всё скидывал цену, а Витя выкатил мотоцикл во двор, обошел кругом и отдал ключ. Оля смотрела из окна и плакала.
А сама всю ту осень шила по ночам: шторы, чехлы, пальто, костюмы к утренникам — бралась за всё, что несли. Спала часа по четыре. К декабрю правая рука по утрам не разгибалась.
Участок нашли в октябре.
Старое садоводство за рекой, «Малиновка», шесть соток. Домик — одно название: крыша в дырах, окна в трещинах, крыльцо гнилое. Малина одичала и полезла на дорожку, а в углу стояла старая антоновка. Хозяйка уезжала к дочери в город и торговаться не стала.
— Берите, детки, — сказала она. — Земля пустой стоять не должна.
Договор писали за столом, на веранде: обычная бумага, подписи сторон, нотариус для такой сделки и не нужен. Документы сдали в МФЦ, а через девять рабочих дней пришла выписка, где стояла Олина фамилия. Эту выписку она потом перечитала несколько раз. Просто так.
Про участок Валентина Гавриловна узнала не от них, а от Тамары Ивановны, и позвонила в тот же вечер, часов в десять.
— Витя! Это правда, что вы землю купили?
— Правда.
— А мне сказать?
— Так ты не спрашивала, мам.
Трубку она положила первая.
А когда приехали в первый раз уже хозяевами, из-под крыльца вылез кот — серый, полосатый, тощий, — сел посреди дорожки и уставился на них.
— Здрасьте! — сказала Аленка.
Кот не двинулся.
— Бабкин, — сказал Витя. — Не взяла, значит. Или сам не пошел.
— Пап, а он теперь наш?
— А куда ж его девать.
— Он полосатый! — Аленка присела на корточки и протянула руку. — Мам, он же как моряк! Матрос! Матрос, иди сюда!
Матрос подошел не сразу, но подошел.
Всю зиму они ездили туда по субботам: расчищали, разбирали, жгли. Витя перебрал крышу, поменял два окна, переложил крыльцо, навесил новую дверь, и к апрелю дом уже не тек.
В первые дни мая поставили теплицу и высадили помидоры. Витя померил градусником землю в лунке и сказал: «Пятнадцать. Пойдет». Оля засмеялась — первый раз за всю зиму засмеялась по-настоящему.
Тогда же посадили картошку, а окучивали ее недели через три, когда ботва поднялась в ладонь. Клубнику высадили в три ряда, а одну грядку, у самого забора, Витя отделил досками.
— Это чья? — спросила Аленка.
— Твоя.
— Совсем моя?!
— Совсем.
Он выжег паяльником на дощечке: «Аленкина». Буква «л» завалилась набок, но Аленка эту дощечку никому трогать не давала и в дождь накрывала пленкой.
Соседкой у них оказалась баба Шура, старуха лет за восемьдесят. Она пришла на второй день, поглядела на их корчевку и сказала:
— Ну, здравствуйте, хозяева! Малину-то всю не рубите! Она одичала, а ягода в ней слаще садовой, вы сперва попробуйте.
С тех пор ходила чуть не каждый день и всякий раз что-нибудь приносила: то рассаду, то кринку молока, то совет, которого не просили, но который потом оказывался к месту.
Как-то в июле сидели с ней на крыльце. Аленка носилась по участку с котом, в теплице стучал Витя, а Оля взяла и рассказала всё — про дачу, про папку, про путевку, про ракушку и про камушки из жестяной коробочки.
Баба Шура выслушала, не перебивая. Только под конец спросила, сколько же там было клубничных грядок. Двенадцать, сказала Оля. Баба Шура покачала головой.
— Обиду ты, девка, вот куда девай, — сказала она и показала на грядки. — Зарой! Она в земле перепреет и в яблоки уйдет. Мне так мать говорила, а она четверых подняла.
— А их простить?
— А их не переделаешь, Оля. Ни ее, ни его. Люди не гвозди, их молотком не выпрямишь… — Баба Шура помолчала. — Ты другое сделала. Ты к своей калитке пришла. А у своей калитки, милая, и дышится по-иному.
Семеныч приехал в августе.
Приехал сам, автобусом, а потом еще три километра пешком через мост, по самой жаре. Витя увидел его от теплицы, воткнул лопату в землю и вышел к калитке.
— Пап?
— Я, — сказал Семеныч. — Пусти, что ли.
Сели на крыльце. Семеныч долго молчал и всё глядел то на теплицу, то на новую крышу, то на дощечку у забора.
— Крепко сделал, — сказал он.
— Как умею.
— Ты умеешь. Ты в деда пошел, тот тоже всё руками…
Семеныч замолчал надолго, а когда заговорил, то уже не про крышу.
— Я, Витька, ведь тогда за столом смолчал. Как ты про Кирюшку спросил. Помнишь?
— Помню.
— Вот. А молчание, сынок, оно иной раз хуже вранья выходит. Соврал — так хоть видно, что врешь, тебя и уличить можно. А я сижу, клеенку ковыряю — и вроде как ни при чем, и вроде всё как надо… — Он повернулся к сыну. — Ты прости меня. Дурак я старый.
Витя ничего не ответил. Встал, отошел к бочке и стал мыть руки, хотя мыть их было незачем. А тут и Аленка прибежала — босая, в панамке, с котом на руках.
— Дед! Ты приехал!
— Приехал, Аленушка. Приехал.
— Дед, пойдем, я тебе свою грядку покажу! У меня своя! Вон, где дощечка!
— Своя? — сказал Семеныч. — Ну веди.
И пошел за ней через весь участок, как был, в пиджаке. А потом снял пиджак, повесил на гвоздь и до самого вечера подвязывал в теплице помидоры, и всё выспрашивал, где у них лопата поострее да почем нынче песок. Уехал последним автобусом.
Валентина Гавриловна приехала в сентябре. Одна, с сумкой банок и с ведерком клубничных усов на рассаду. Стояла у калитки и не заходила, пока Оля не сказала:
— Мам, ну заходите! Чего вы стоите-то.
Она обошла участок и всё трогала — то доску, то стенку теплицы, то дощечку с завалившейся буквой, — а потом остановилась у Аленкиной грядки и постояла.
— Земля у вас тяжелая, — сказала она наконец. — Песку надо возить!
— Надо, — согласилась Оля.
— Я усов привезла! Свои, крупные. Приживутся — будете с ягодой.
— Спасибо, мам.
Больше про то, что было, они не говорили. Ни в тот день, ни потом.
Копать к ней Оля с Витей так и не поехали — ни в ту осень, ни в другую. Славик, между прочим, тоже не поехал: Валентина Гавриловна наняла соседского парня за деньги и всем говорила, что так оно даже удобнее. Зато на Новый год старики сидели у них за столом, и на майские сидели, а Кирюшка стал приезжать в «Малиновку» к Аленке и таскал воду наравне со всеми, потому что тут все таскают, тут иначе нельзя.
А через два лета поедут и они.
Соберут понемногу, никому не сказав ни слова, и в июле сядут втроем в поезд. И увидит Аленка море: сначала кусочком, с моста, а потом сразу всё, во всю ширину, до самого неба. Она наберет полный пакет ракушек — больших, маленьких, битых, целых — и будет спать с этим пакетом в обнимку.
А самую большую привезет бабушке.
— Бабуль! Это тебе.
— Мне-то зачем, Аленушка…
— А ты приложи. К уху приложи!
И Валентина Гавриловна приложит.
— Шумит… — скажет она. — Ох, Аленушка… Шумит!
