— Ты вообще думал, что говоришь, или язык сам без спроса разболтался?! — Марина отставила тарелку с шашлыком так резко, что кусок мяса свалился в траву.
Игорь пожал плечами, будто речь шла о погоде.
— Да ладно тебе, все посмеялись. Шутка была.
— Шутка?! Ты сказал при всей родне, что я до тридцати пяти лет замуж выйти не могла, потому что готовить не умею! При Тамаре Витальевне сказал! При её дочке, которая теперь на меня как на убогую смотрит!
Дача дяди Славы гудела голосами — кто-то разливал компот, кто-то гонял мяч с детьми у забора, а здесь, у мангала, разгорался свой костёр.
— Марин, ну не начинай при всех, — Игорь оглянулся через плечо. — Люди же слышат.
— А раньше не надо было болтать при всех! — она стиснула вилку. — Ты специально это сделал. Чтобы посмешить свою мамочку. Она весь вечер на меня как на пустое место смотрела, а тут ты подкинул повод.
Валентина Сергеевна, свекровь, сидела чуть поодаль в шезлонге, обмахивалась газетой и делала вид, что увлечена разговором с золовкой. Но уши её, Марина знала точно, ловили каждое слово.
— Мама тут ни при чём, — буркнул Игорь, но глаза отвёл.
— Ни при чём? А кто вчера звонил и спрашивал, скоро ли мы разведёмся, потому что я тебя, видите ли, к рукам прибрала и от семьи оторвала?
К мангалу подошла Тамара Витальевна — соседка по даче, вечно любопытная, с тарелкой в руках.
— Ой, а что это вы тут шумите? Всё нормально?
— Всё замечательно, — процедила Марина и, не дожидаясь ответа мужа, пошла к дому.
Игорь смотрел ей вслед, потом виновато развёл руками перед соседкой.
— Женщины. Сами не знают, чего хотят.
За его спиной, у забора, Кostya, младший брат Игоря, тихо присвистнул и толкнул локтем жену:
— Началось.
— Ты бы лучше свою поддержал, а не хихикал, — шепнула та.
Марина зашла в летнюю кухню, оперлась о косяк. Через открытое окно доносился смех — кто-то уже пересказывал шутку Игоря заново, с подробностями, и снова грохнул хохот.
Она сняла с крючка полотенце, вытерла руки, хотя они были сухими. Потом взяла с полки банку с вареньем, поставила на стол. Открыла крышку. Закрыла обратно. Отставила банку в сторону.
На веранду поднялась Валентина Сергеевна, неспешно, с достоинством человека, который явился восстанавливать справедливость.
— Марина, ты бы не драматизировала. Игорёк пошутил, и всё. А ты сразу истерику.
— Валентина Сергеевна, — Марина повернулась к ней, — а вы бы хотели, чтобы про вас так шутили при полусотне гостей?
— Я бы не давала повода, — свекровь поджала губы. — В наше время жёны не выясняли отношения на людях. Терпели.
— В ваше время много чего терпели, — тихо сказала Марина. — Только это никого счастливее не сделало.
С улицы донёсся голос Игоря — весёлый, беззаботный, будто ничего не случилось:
— А теперь я расскажу, как она в загс на такси опоздала!..
Марина медленно поставила банку с вареньем обратно на полку. И вышла на веранду — туда, где стоял весь двор.
Марина остановилась на верхней ступеньке веранды. Игорь как раз добрался до кульминации своего рассказа — про такси, про то, как невеста бежала по лужам в свадебном платье.
— А туфли она вообще потеряла где-то по дороге! — он хохотнул, отхлебнул пива.
Гости заулыбались — кто-то из вежливости, кто-то и правда находил это смешным. Только Валентина Сергеевна довольно кивала с шезлонга, будто дирижировала этим представлением.
— Игорь, — голос Марины прозвучал негромко, но во дворе как-то разом стихло.
Он обернулся, ещё улыбаясь.
— О, вернулась. Иди сюда, я как раз про наш загс…
— Помню я твой загс. И туфли помню — они жали, потому что ты перепутал размер, когда покупал в подарок. А про такси не сказал, почему я опаздывала?
Игорь моргнул.
— Марин, ну зачем сейчас…
— Потому что ты забыл, как сам за час до церемонии умотал с друзьями «на пять минут пива выпить» и вернулся с опозданием на сорок. А я одна в машине сидела и ждала.
Дядя Слава крякнул в усы. Кostya отвернулся, пряча ухмылку. Тамара Витальевна замерла с шампуром в руке.
— Это… это другое было, — Игорь покраснел. — Я же извинился тогда!
— Конечно, другое. Про меня удобно рассказывать, я же тут молчу и терплю. А про себя как-то не спешишь вспоминать.
Валентина Сергеевна поднялась с шезлонга.
— Марина, не позорь мужа перед людьми.
— А он меня позорил — это нормально было? — Марина посмотрела прямо на свекровь, впервые за вечер не отводя взгляд.
Во дворе повисла тишина, только угли в мангале потрескивали, роняя редкие искры в темнеющее небо.
Стемнело быстро, как это бывает в конце августа — только что было светло, и вот уже над дачным посёлком повисли первые звёзды, а лица гостей освещал лишь свет из окон дома да догорающие угли мангала.
Игорь стоял посреди двора, будто на сцене, с которой ему совсем не хотелось выступать.
— Ладно, — сказал он громко, обращаясь скорее к гостям, чем к жене. — Хватит цирк устраивать. Пойдём домой, поговорим нормально.
— Нормально? — Марина рассмеялась, но смех вышел без веселья. — Ты нормально разговариваешь только когда некому слушать. А как гости за столом — тут у тебя откуда что берётся.
— Я такой, какой есть! — вдруг выкрикнул он, и в голосе прорвалось что-то похожее на отчаяние. — Может, я не умею иначе показать, что люблю! Может, для меня подколоть — это и есть по-семейному, по-родному! Меня так с детства учили — вон, спроси у отца!
Дядя Слава крякнул и отвернулся к мангалу, сделав вид, что очень занят углями.
— А меня спросить не судьба было, нравится мне это или нет? — Марина шагнула к нему ближе. — Пять лет, Игорь. Пять лет я слушаю, как ты меня выставляешь дурочкой перед твоей роднёй. И каждый раз я улыбаюсь, потому что неудобно, потому что праздник, потому что твоя мама тут же скажет, что я не умею шутки понимать.
— Так это шутки и есть!
— Это унижение! — она почти сорвалась на крик, но тут же взяла себя в руки, понизила голос почти до шёпота, и от этого стало страшнее, чем от крика. — И самое обидное, что ты даже не понимаешь разницы.
Валентина Сергеевна сделала шаг вперёд, будто хотела вмешаться, но дядя Слава неожиданно взял её за руку.
— Не лезь, мать. Пусть сами.
Она посмотрела на мужа удивлённо — он редко её останавливал, — но осталась на месте.
— Марин, — Игорь понизил голос, приблизился, — ну прости. Я не подумал. Правда не подумал, что тебе так обидно.
— А ты вообще когда-нибудь думаешь? — она смотрела на него, и в глазах у неё, освещённых слабым светом из окна, было не отчаяние, а какая-то тяжёлая, окончательная ясность. — Или тебе важнее рассмешить компанию, чем сохранить то, что у нас есть?
Он молчал. Молчание затянулось настолько, что Тамара Витальевна демонстративно отвернулась и принялась разливать компот, лишь бы не стоять свидетелем.
— Мне нужен ответ, Игорь. Сейчас. При всех, раз уж ты так любишь при всех.
— Я… — он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что сказать, чтобы это не прозвучало как ещё одна шутка.
— Тогда просто скажи правду.
— Правда в том, что я боюсь, — вдруг сказал он тихо, и это было настолько на него не похоже, что даже Костя перестал ухмыляться. — Боюсь, что если перестану острить, окажется, что мне и сказать тебе нечего. Что мы просто… привыкли друг к другу.
Марина молчала. Где-то у забора заплакал ребёнок, кто-то из родственников бросился его успокаивать, и этот случайный звук будто разрезал тяжёлую тишину пополам.
Марина смотрела на мужа долго, будто впервые за вечер видела его по-настоящему — не за столом с шашлыками, не в толпе гостей, а вот так, растерянного, без своих привычных шуточек за спиной.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она наконец. — Что ты мне это сейчас говоришь, только когда я тебя перед всеми припёрла к стенке. А не полгода назад, когда я сама тебя об этом спрашивала. Дома. Один на один.
— Я не умею дома, — признался он. — Дома тихо, и слова какие-то… неправильные. А тут все смотрят, и почему-то легче.
— Легче унизить меня, чем сказать, что боишься.
Он кивнул — тяжело, будто это признание давалось физически трудно.
Валентина Сергеевна за это время как-то незаметно осела в шезлонг, и вид у неё был уже не победный, а растерянный. Она вдруг подала голос — тихо, без прежнего напора:
— Марин… я, наверное, тоже виновата. Подначивала его. Думала, весело.
Марина повернулась к ней.
— Валентина Сергеевна, дело не в шутках. Дело в том, что вы оба привыкли смеяться надо мной, чтобы не смеяться над собой.
Свекровь ничего не ответила, только опустила глаза на свои руки.
Игорь подошёл ближе, осторожно, будто боялся спугнуть.
— Марин, дай мне шанс. Не сейчас, не сегодня доказать — просто дай попробовать. Без родни, без мамы за спиной. Просто нас двоих.
— Ты про такси мне никогда толком не рассказывал, что чувствовал, — вдруг сказала она. — Только смеялся, как я туфли теряла. А что сам чувствовал, когда опоздал? Стыдно было?
Он помолчал.
— До ужаса. Думал, ты меня бросишь у алтаря. И знаешь, чем я это заедаю все эти годы? Шуткой. Чтобы не показать, что мне до сих пор стыдно.
Марина медленно кивнула — не соглашаясь, но принимая услышанное.
— Тогда в следующий раз, когда захочешь рассказать эту историю, расскажи её полностью. Со своим стыдом, а не только с моими туфлями.
Она развернулась и пошла к калитке. Гости расступались перед ней молча — никто не смеялся, никто не шептался.
Игорь догнал её у самой машины.
— Куда ты?
— Домой. Одна. А ты останься, доскажи гостям историю. Только теперь честную.
Она села за руль. Взглянула на него через открытое окно.
— Я не ухожу, Игорь. Я просто хочу побыть в тишине, где мне никто не подкалывает. Приезжай, когда научишься говорить дома то, что говоришь на людях.
Машина тронулась, фары прорезали темноту дачной улицы. Игорь остался стоять у калитки, глядя вслед, и впервые за вечер — да, пожалуй, впервые за долгое время — молчал.
