Ольга пересаживала фиалки. Три горшка стояли на кухонном подоконнике, рядом лежала газета, испачканная чёрной землёй, и старая столовая ложка, которой она подкапывала корни. Фиалки были мамины. Она забрала их из трёшки на Уралмаше в тот день, когда закрывала за собой дверь в последний раз, — завернула горшки в мокрые полотенца и везла на коленях в автобусе, боясь помять листья.
Земля пахла погребом. Ольга придавила пальцами корень, полила из чашки и вытерла руки о фартук.
— Оль, а мусорку кто выносить будет? — Виктор прошёл на кухню в трениках, открыл холодильник, постоял, глядя в него, и закрыл. — Стоит второй день.
— Вынеси.
— Я на работу опаздываю.
— Тогда вечером.
Он налил себе чаю, сел напротив, придвинул к себе сахарницу. Ложка звякнула о стенку кружки — раз, другой, третий. Ольга знала этот звук наизусть. Пятнадцать лет каждое утро.
— Оль, а рубашку мою белую погладила? — спросил Виктор.
— В шкафу висит.
— А то у меня в понедельник совещание.
— Погладила ещё в четверг.
Он кивнул, довольный, как будто иначе и быть не могло. Так и было — не бывало иначе. Рубашка всегда была поглажена, борщ сварен, мусор в конце концов вынесен ею же. Ольга давно перестала ждать «спасибо». Оно и не приходило.
— Слушай, — сказал Виктор, — Алёнка звонила. Спрашивала, когда можно вещи перевозить.
Ольга опустила ложку в горшок.
— Какие вещи?
— Ну какие. В трёшку. Она общагу освобождает, ей до сентября жить негде.
Ольга подняла на него глаза. Виктор пил чай и смотрел в телефон, как будто сказал что-то само собой разумеющееся — про погоду, про то, что молоко кончилось.
— Вить, — сказала она ровно, — в какую трёшку?
— На Уралмаше. Мамкину твою. — Он наконец оторвался от экрана. — Оль, ну ты чего? Мы же договаривались. Квартира стоит пустая, а девчонке жить негде. Пусть поживёт, пока на ноги встанет.
— Мы не договаривались.
— Как не договаривались? Я тебе говорил.
— Ты говорил. Я не соглашалась.
Виктор поставил кружку. На скатерти осталось мокрое кольцо.
— Так, начинается, — сказал он. — Оль, ну что ты за человек. Ребёнок в беде, а ты жадничаешь. Тебе что, комнату жалко? У тебя их там три, ты сама в них не живёшь.
— Она не ребёнок. Ей двадцать два.
— Для меня она ребёнок.
— Для тебя. Не для меня.
Он встал, задвинул табуретку так, что она стукнулась о батарею.
— Знаешь, — сказал он, — я думал, ты всё-таки нормальная. А ты как была… — он не договорил, махнул рукой и пошёл в комнату одеваться.
Ольга сидела за столом ещё минут десять. Потом собрала газету с землёй, свернула и выбросила. Помыла ложку. Полила оставшуюся фиалку.
*
Трёшку на Уралмаше мама получила ещё в восьмидесятые — от завода, на семью. Отец умер рано, брат уехал в Тюмень и не возвращался, и последние двадцать лет мама жила там одна. Ольга ездила к ней по субботам: привозила творог, гречку, лекарства, мыла полы, меняла лампочки. Мама болела долго и тяжело, и Ольга к концу знала наизусть, в каком ящике лежит какая справка, где заветная жестяная коробка из-под чая с документами, где паспорт, где полис.
Мама умерла в марте позапрошлого года. Ольга вступила в наследство — единственная наследница, брат от своей доли отказался, написал отказ у нотариуса в Тюмени и прислал по почте. Полгода Ольга собирала бумаги, ходила к нотариусу, платила пошлину, ждала. В сентябре получила свидетельство о праве на наследство, потом выписку из ЕГРН, где чёрным по белому стояло: собственник — Смирнова Ольга Николаевна. Одна. Целиком.
Она тогда показала выписку Виктору. Он посмотрел, хмыкнул:
— Ну вот, теперь мы с квартирой.
— Не мы. Я.
— Да какая разница. Мы же семья.
Разница была. Ольга знала её лучше, чем он думал. Наследство, полученное в браке, — личная собственность того, кто наследует. Не совместно нажитое. Не делится. Это ей ещё нотариус объяснила, между делом, когда оформляли бумаги: «Оформляйте спокойно, Ольга Николаевна, это только ваше, супруг тут ни при чём». Ольга кивнула тогда и запомнила. Она вообще многое запоминала молча.
*
Вечером Виктор мусорку так и не вынес. Ольга вынесла сама, спустилась на лифте, у которого вечно моргала одна кнопка, постояла у бака, глядя на тёмный двор. Вернулась. Виктор лежал на диване перед телевизором.
— Оль, — сказал он, не поворачивая головы, — ты подумай про Алёнку. Ну правда. Мне перед ней неудобно. Я обещал.
— Что ты ей обещал?
— Что поживёт. Я сказал: не переживай, есть куда, отец не бросит.
— Ты ей обещал мою квартиру.
— Нашу.
— Мою, Вить. Мамину. По наследству.
Он приподнялся на локте.
— Оль, ты вот эти вот… юридические тонкости брось. Мы пятнадцать лет вместе. Я эту квартиру тоже… я туда ремонт возил. Плитку в ванной кто клал?
— Плитку клал Серёга за двенадцать тысяч. Из моих денег.
— Ну я договаривался с Серёгой!
Ольга не ответила. Она вообще заметила за собой, что в последний год всё чаще не отвечает. Раньше объясняла, доказывала, приводила доводы. Теперь ей просто не хватало сил на то, чтобы стены слушали.
Она ушла в спальню, легла. Виктор ещё долго ходил по квартире, гремел чайником, что-то бубнил. Потом лёг рядом, спиной к ней, и через пять минут захрапел.
Ольга лежала с открытыми глазами и думала про Алёну.
*
Алёне было семь, когда Ольга вошла в этот дом. Худенькая, с двумя жидкими косичками, она пряталась за косяком и смотрела исподлобья. Мать её — первая жена Виктора — уехала в Краснодар с новым мужем, дочку оставила бывшему: «У меня сейчас не устроено». Виктор растерялся. Он не умел заплетать косы, не знал, какие колготки к утреннику, забывал, что в среду музыкалка.
Ольга умела. У Ольги не было своих детей — не сложилось, врачи разводили руками, и она уже перестала ждать. И вот появилась эта Алёнка, чужая, испуганная, и Ольга как-то незаметно вросла в неё. Косы, колготки, музыкалка. Родительские собрания. Ветрянка. Первые месячные — тоже Ольга, шёпотом, на кухне, потому что папе не расскажешь. Выпускной, где Алёна в голубом платье стояла на сцене, а Ольга снимала на телефон и вытирала глаза рукавом.
Она любила её. Не как долг, не как нагрузку к мужу — по-настоящему. И до сих пор, если честно, любила.
Но что-то сломалось. Алёна выросла, поступила в универ, переехала в общагу — и стала другой. Звонила только отцу и только когда что-то нужно: деньги, помощь, машину подкинуть. Ольге — «привет, теть Оль» раз в полгода. А в последний Новый год, когда Ольга накрыла стол и ждала, Алёна не приехала — прислала голосовое: «Пап, я к Настьке, у неё веселее, вы не обижайтесь».
Виктор не обиделся. Ольга — промолчала, как всегда.
*
А в субботу Ольга услышала то, чего не должна была слышать.
Она вышла в аптеку за корвалолом для соседки и вернулась раньше, чем думала, — очередь оказалась короткой. Виктор был на балконе, дверь на кухню прикрыта неплотно, и он говорил по телефону, не зная, что она дома.
— Да не переживай ты, — говорил он. — Подпишет, куда денется. Она добрая, стерпит. Главное — по-нормальному оформить, дарственную, чтоб потом никто не докопался. Я с ней поговорю по-хорошему, она у меня покладистая.
Пауза. Алёнин голос в трубке, тонкий, не разобрать слов.
— Да не будет она против, — продолжал Виктор. — Ей же самой квартира не нужна, она в ней не живёт. Отпишет тебе — и всё. А не захочет по-хорошему… ну, она женщина без детей, старой станет — кто ей воды подаст? Ты подашь. Я так ей и скажу. Пусть думает о старости.
Ольга стояла в прихожей, не сняв одну туфлю. В руках была аптечная упаковка, шуршащая под пальцами. Она слушала.
— Только ты матери своей не говори пока, — сказал Виктор тише. — И вообще никому. Оформим — тогда. Всё, целую, дочь. Не реви. Будет у тебя квартира.
Он положил трубку. Ольга тихо, без стука, задвинула туфлю обратно на ногу, открыла дверь и вышла на площадку. Постояла у лифта, у которого моргала кнопка. Потом позвонила в собственную дверь — как чужая.
— О, ты уже? — Виктор открыл, будто ничего не было. — Быстро ты. Корвалол взяла?
— Взяла, — сказала Ольга и прошла на кухню.
Она поставила чайник. Достала две кружки. Насыпала заварку, накрыла полотенцем — крепкий, как мама учила. Руки не дрожали. Внутри стояла та самая ровная тишина, только теперь в ней появилась одна ясная, твёрдая нота.
«Пусть думает о старости», — сказал он про неё. Не «жена». Не «Оля». «Женщина без детей».
Пятнадцать лет. Косы, колготки, музыкалка. Мамина постель по субботам. Общий котёл, в который она сливала зарплату. И вот вся её цена: подпишет, куда денется, старой станет — кто воды подаст.
Ольга разлила чай. Одну кружку поставила перед Виктором.
— Спасибо, мать, — сказал он, не поднимая глаз от телефона.
— Не за что, — ответила она.
И это было чистой правдой.
*
Через неделю Виктор завёл разговор снова. За ужином, разливая борщ.
— Я тут с Алёнкой поговорил, — сказал он. — Она согласна прописаться. Ну, чтоб по-человечески. Временно.
Ольга положила ложку.
— Прописаться где?
— В трёшке.
— Нет.
Он поднял голову.
— Что «нет»?
— Никто там прописываться не будет.
— Оль. — Он говорил медленно, как с непонятливой. — Ей для универа нужна прописка в городе. С общагой сложности. Это же формальность. Бумажка.
— Это не бумажка. Это моя квартира. И я решаю, кто там прописан.
— Да ты!.. — Виктор бросил половник в кастрюлю, брызги полетели на скатерть. — Ты вообще человек? Тебе для родного ребёнка бумажку жалко!
— Она мне не родной ребёнок. Ты каждый раз мне это напоминал, когда я лезла со своим воспитанием. «Не лезь, это моя дочь». Помнишь?
Виктор осёкся. Помнил. Ольга видела, что помнил.
— Это другое, — сказал он тише.
— Это всегда другое, Вить.
Он доел борщ молча, встал, ушёл. Ольга собрала посуду, замочила кастрюлю. Руки не дрожали. Она сама этому удивилась — что руки не дрожат.
*
На следующий день на работе Ольга в обед не пошла в столовую. Она сидела за столом, крутила в руках телефон и думала.
Она думала не про Алёну. Алёну было жалко — по-старому, по инерции. Она думала про то, что за пятнадцать лет в этой семье у неё не было ничего своего. Зарплата — в общий котёл. Отпуск — куда Виктор скажет, чаще к его родне под Челябинск, на огород. Машина — его, записана на него, хотя половину денег вносила она. Квартира, в которой они жили, — тоже его, досталась от бабушки, и он при каждой ссоре умел это ввернуть: «Не нравится — дверь вон там, я тебя сюда не звал».
И вот теперь единственное, что было её, — мамина трёшка — тоже должно было уплыть. Не ей, не в её пользу. Алёне. По его обещанию. Как будто её, Ольгино, наследство — это общий семейный фонд, из которого раздают всем, кроме неё самой.
Она набрала знакомую — Ирину, из соседнего отдела, у которой муж работал в агентстве недвижимости.
— Ир, слушай. Мне бы квартиру продать. Быстро. Как это лучше?
Ирина помолчала.
— Оль, ты чего? Мамкину, что ли? Ты ж её берегла как зеницу ока.
— Берегла. Теперь продаю.
— А Виктор в курсе?
— Это не его вопрос. Квартира моя. Наследство. Согласие мужа не нужно, я узнавала.
— Ну ты даёшь, — уважительно протянула Ирина. — Ладно. Дам телефон Диминого агентства, они честные, комиссию не задерут. Только документы собери: свидетельство о наследстве, выписку из ЕГРН свежую закажи, паспорт. И это… не тяни с решением, потом не передумывай, а то покупателей замучаешь и цену собьёшь.
— Не передумаю, — сказала Ольга.
И не передумала.
*
Всё заняло меньше двух месяцев.
Ольга ездила на Уралмаш по субботам, как раньше к маме. Только теперь — освобождала. Разбирала шкафы, выносила старые вещи, раздавала соседкам посуду и книги. Мамино пальто она долго держала в руках, потом всё-таки отдала в церковь, где принимали для нуждающихся. Фотографии сложила в коробку и увезла к себе. Фиалки увезла ещё раньше.
В маленькой комнате, где мама лежала последние месяцы, всё стояло, как при ней. Кровать у окна — мама любила смотреть на тополь во дворе. Тумбочка с лекарствами, которые Ольга так и не выбросила: облатки от давления, капли, вата. Радиоприёмник, по которому мама слушала «Маяк».
Ольга села на край кровати и вспомнила последнюю субботу.
Мама тогда уже почти не говорила, только держала её за руку сухими пальцами. А потом вдруг сказала ясно, будто на минуту вернулась:
— Оленька. Ты квартиру-то никому не отдавай. Себе оставь. Ты всю жизнь всё раздаёшь. Хоть это себе оставь.
— Оставлю, мам, — сказала тогда Ольга, думая, что мама бредит.
— Не оставишь, — вздохнула мама. — Я тебя знаю. Ты добрая. Добрых обчищают.
Это были почти последние её слова. Через три дня мамы не стало.
Ольга сидела на кровати, и тополь за окном шумел так же, как тогда. Она вытерла глаза, встала, сняла с окна старую тюлевую занавеску, свернула. Погладила рукой подоконник — тот самый, где когда-то стояли фиалки, пока она их не забрала.
— Прости, мам, — сказала она вслух пустой комнате. — Я оставляю. Не стены. Себя.
Она заперла квартиру и больше туда не вернулась.
Покупатели нашлись быстро — молодая пара с ипотекой, ждали ребёнка, им нужно было именно здесь, рядом с её работой и его родителями. Смотрели, кивали, торговались осторожно. Ольга уступила немного — ей не хотелось тянуть.
Согласия Виктора на продажу не требовалось. Ольга знала это точно — специально сходила к юристу, заплатила за консультацию, чтобы не гадать. Юрист, немолодая женщина в очках, посмотрела свидетельство о наследстве, выписку из ЕГРН и сказала:
— Всё чисто. Наследственное имущество — ваша личная собственность. Нотариальное согласие супруга при продаже не нужно, оно требуется только для совместно нажитого. Это ваше единолично, распоряжайтесь как хотите.
— А он не сможет потом… оспорить? Отсудить половину?
— На каком основании? Это не общее имущество. Он в него официально не вкладывался, чеков на ремонт от его имени, я так понимаю, нет. Даже если бы вкладывался — это ещё доказать надо, и всё равно доля была бы копеечная. Спите спокойно.
Ольга спала спокойно. Впервые за долгое время.
Сделку зарегистрировали в конце июня. Деньги пришли на её счёт — на её, отдельный, который она завела тихо, никому не сказав. Она смотрела на цифру в приложении и не чувствовала ни радости, ни вины. Только тишину. Ровную, глубокую тишину, как будто в комнате наконец выключили телевизор, который орал пятнадцать лет.
*
Виктор узнал в июле.
Он поехал на Уралмаш — сам, не сказав ей, — чтобы показать Алёне квартиру. Договорился с дочкой, они встретились у подъезда. А в квартире уже жили другие люди. Молодая женщина с животом открыла дверь, испуганно посмотрела на двух незнакомцев:
— Вы к кому?
Виктор вернулся домой чёрный от злости. Ольга как раз поливала фиалки.
— Ты продала квартиру?! — Он ворвался на кухню, даже не разувшись, на линолеуме остались мокрые следы. — Ты продала трёшку?!
— Продала.
— Как ты могла продать свою трёшку?! Я дочке обещал, что она там жить хотела! — завопил муж. Голос сорвался, он ударил ладонью по столу, чашка подпрыгнула. — Я ей обещал! Мы стояли под дверью, как дураки! Она чуть не плакала!
Ольга поставила чашку с водой на подоконник. Спокойно, аккуратно, чтобы не задеть листья.
— Ты обещал то, что тебе не принадлежало, — сказала она.
— Это семья! У нас всё общее!
— Нет, Вить. Общее — это то, что мы вместе нажили. А мамину квартиру я не с тобой наживала. Я её у маминой постели наживала. Одна. По субботам.
— Ты!.. — Он задохнулся. — Ты за моей спиной! Тайком! Как воровка!
— Я продала своё. Тайком продают чужое.
Виктор стоял посреди кухни, тяжело дыша. Он искал слова и не находил. Ольга видела, как у него дёргается щека — так было всегда, когда он понимал, что не прав, но признать не мог.
— И что теперь? — сказал он наконец. — Деньги где?
— Деньги мои.
— Оль. — Он попытался сменить тон, шагнул ближе. — Ну давай по-человечески. Мы семья. Давай хоть Алёнке поможем. Она же тебе как дочь была.
— Была, — сказала Ольга. — Пока тебе было удобно, чтобы была.
Виктор провёл ладонью по лицу.
— Оль, ну ладно, — сказал он уже мягче, ищуще. — Продала так продала. Бог с ней, с квартирой. Но деньги-то… Давай хоть часть Алёнке. Оформим по-нормальному, дарственную сделаем — и всё по-честному.
Ольга подняла на него глаза.
— Дарственную, — повторила она. — Чтоб потом никто не докопался.
Виктор запнулся. Он не узнал свои слова — а Ольга их узнала.
— Ты… — начал он.
— «Подпишет, куда денется. Она добрая, стерпит», — сказала Ольга ровно, глядя ему прямо в лицо. — «Женщина без детей, старой станет — кто ей воды подаст». Помнишь, Вить? На балконе. В субботу. Дверь была прикрыта неплотно.
Кровь отлила у него от лица. Он открыл рот, закрыл. Щека дёрнулась.
— Ты подслушивала, — сказал он наконец. Тихо. Как будто это было её виной.
— Я домой пришла, — сказала Ольга. — В свой дом. Который твой. Как всегда.
Она отвернулась и достала с антресолей сумку.
*
Она собрала его вещи молча.
Достала из антресолей большую клетчатую сумку — ту самую, с которой Виктор когда-то приехал к ней с рыбалки, — и стала складывать. Свитера. Спортивный костюм. Бритву из ванной. Зарядку от телефона, что валялась у дивана. Тапочки. Она делала это без злости, ровно, как складывала бельё после стирки, — привычными движениями, доведёнными до автоматизма за пятнадцать лет.
Виктор смотрел на неё и сначала не понимал.
— Ты чего? — спросил он. — Оль, ты чего делаешь?
— Собираю тебе вещи.
— Зачем?
— Затем, что мы живём в твоей квартире. Ты сам говорил — дверь вон там, ты меня сюда не звал. — Она застегнула молнию на сумке. — Я ухожу.
— Куда ты уйдёшь? — Он усмехнулся, но в усмешке была тревога. — У тебя жилья теперь нет. Продала.
— У меня теперь есть деньги. И я себе куплю. Однушку. Маленькую. Свою.
Он молчал.
— А это, — Ольга кивнула на сумку, — это я тебе собрала на первое время. Чтобы ты не думал, что я как воровка. Всё твоё — тут. Ничего чужого не взяла.
Она поставила сумку у порога, надела куртку, взяла ключи от съёмной квартиры, которую сняла ещё неделю назад — маленькую студию на Ботанике, светлую, с окном на восток. Фиалки она увезла туда позавчера. Мамины фотографии — тоже.
— Оль, — сказал Виктор. Голос у него стал другой — тихий, без крика. — Оль, ну подожди. Пятнадцать лет же. Давай поговорим.
Ольга остановилась в дверях.
— Пятнадцать лет, — сказала она, — я ждала, когда ты со мной поговоришь. По-настоящему. Не про мусорку и не про то, кому отдать мою квартиру. А просто — как я. Устала ли. Что чувствую. Хочу ли чего-нибудь для себя. — Она помолчала. — Ты за пятнадцать лет ни разу не спросил.
— Так спроси сейчас! — Он шагнул к ней. — Давай! Что ты хочешь?
Ольга посмотрела на него долго.
— Уже поздно, Вить, — сказала она. — Я уже сама себя спросила.
*
Однушку она купила в сентябре — на Ботанике, недалеко от той студии, что снимала. Двенадцатый этаж, окно на восток, утром солнце заливало кухню так, что не нужен был свет. Фиалки поставила на подоконник — все горшки выжили, дали новые розетки. Она пересадила их в свежую землю в первый же выходной.
Виктор звонил несколько раз. Сначала злой, потом — просящий, потом — с угрозами про юриста. Ольга слушала спокойно. Она уже была у своего юриста, всё знала, ничего не боялась. Оспаривать было нечего.
Алёна тоже позвонила. Один раз.
— Теть Оль, — сказала она, и голос был обиженный, детский, — как ты так могла? Я же на тебя рассчитывала.
Ольга держала телефон у уха и смотрела на фиалки. Ей хотелось объяснить — про косы, про колготки, про голубое платье на выпускном, про Новый год, когда стол был накрыт, а она прислала голосовое. Хотелось сказать: я тоже на тебя рассчитывала, Алён. Что ты вспомнишь. Что позвонишь просто так. Что скажешь «теть Оль, как ты там».
Но она сказала только:
— Ты справишься, Алён. Ты умная девочка.
— Теть Оль, ну хоть немного бы… — начала Алёна.
— До свидания, — сказала Ольга мягко.
И положила трубку. И не заплакала — сама удивилась, что не заплакала. Просто налила себе чаю, крепкого, под полотенцем, и села у окна, где солнце.
*
В октябре Ольга взяла отпуск и никуда не поехала. Просто осталась дома. Спала до девяти. Пила кофе на кухне, где солнце. Ходила в бассейн, о котором мечтала лет десять и всё откладывала. Записалась на курсы — керамика, по средам, лепить из глины; в первый вечер измазалась по локоть и смеялась одна, вслух, чему сама удивилась. Она давно так не смеялась.
На керамике сидела рядом женщина примерно её лет, Наталья, с добрым круглым лицом и руками в глине по локоть.
— Первый раз? — спросила она.
— Первый.
— И как?
Ольга посмотрела на кривую миску, которую вылепила, — бок съехал, край волнистый.
— Ужасно, — сказала она и засмеялась. — Но мне нравится.
— Это самое главное, — кивнула Наталья. — Что нравится. Меня муж, когда узнал, что я на глину хожу, спросил: «А зачем тебе это?» А я говорю: незачем. Просто хочу. И знаешь, впервые за двадцать лет сделала что-то просто потому, что хочу.
Ольга посмотрела на неё внимательно.
— Понимаю, — сказала она тихо. — Очень понимаю.
После занятия они вместе шли до остановки, и Наталья рассказывала про дачу, про сына, про то, как поздно, оказывается, начинать жить для себя — и как всё равно не поздно. Ольга больше слушала. Но слушала не как раньше — не стены, а человека. И человек слушал её в ответ.
Дома она поставила кривую миску на подоконник, рядом с фиалками. Миска была никуда не годная. Но это была её миска, первая, сделанная её руками ни для кого — для себя.
Однажды вечером она перебирала мамину коробку с фотографиями. Нашла одну: мама молодая, у той самой трёшки, только что въехала, стоит у подъезда с ключами, щурится на солнце, счастливая. За спиной — новый дом, ещё без деревьев, голый двор.
Ольга долго смотрела на снимок. Потом поставила его в рамку и повесила на кухне, рядом с фиалками.
Квартиры больше не было. Но мама была не в стенах. Мама была в этих фиалках, в этой ложке, которой Ольга подкапывала корни, в привычке заваривать чай крепким и настаивать под полотенцем. В том, что Ольга всё-таки научилась — поздно, в сорок пять, — спрашивать себя, чего она хочет.
Денег после покупки однушки осталось ещё прилично. Ольга не спешила их тратить. Часть положила на вклад — на старость, о которой ей когда-то так удобно напомнили. А про остальное думала не спеша, впервые в жизни примеряя к себе слово «моё». Может, машину — маленькую, чтоб ездить на дачу к Наталье. Может, съездить куда-нибудь одной, куда всегда хотела, а Виктор всё возил под Челябинск на огород. Может, ничего. Просто пусть лежат. Как подушка. Как воздух, которого пятнадцать лет не хватало.
Она не решила. И это было хорошо — что можно не решать сразу. Что можно выбирать.
Телефон звякнул. Сообщение от Виктора: «Ты хоть счастлива теперь?»
Ольга посмотрела на экран. За окном садилось солнце, и весь двенадцатый этаж был залит золотым. Фиалки на подоконнике дали два новых бутона — фиолетовых, тугих, ещё закрытых.
Она не знала, счастлива ли. Она вообще давно разучилась это чувствовать — где-то там, в пятнадцати годах чужой квартиры, чужих обещаний, чужих детей, которых любила больше, чем себя.
Но она знала одно: впервые за очень долгое время она была дома. По-настоящему своём. В светлой квартире, где ещё пахло краской и где ещё ничего не было решено. Где всё ещё только предстояло решить. Ей самой.
Ольга убрала телефон, не ответив. Полила фиалки. И пошла ставить чайник.
