Весной, когда по оврагам еще лежал грязный, ноздреватый снег, а подснежники только начинали пробивать остывшую землю, баба Шура всегда выходила во двор с щемящей, сладкой болью в груди. Боль была старая, заношенная до дыр, как платок, но живучая. Потому что весной, много-много лет назад, она встретила Петеньку.
Сейчас она опять встречает день на обшарпанной скамейке под старой березой у такого же старого пятиэтажного дома. Она что-то говорит себе под нос, а никто и не прислушивается. Мимо проскакивают молодые мамы с колясками, вот прошел пузатый мужчина с портфелем, уселся в свою новенькую машину и медленно выехал со двора.
— Ээх, жизнь-то как незаметно пролетела, все жила, старалась, и вот уже старость… Когда все прошло, даже и не заметила, — бормотала баба Шура, поглядывая по сторонам, поправляя теплый носок на ноге.
Баба Шура запустила руку в старенькую сумку, что-то там поискала, встала и поковыляла, припадая на одну ногу к теплотрассе. Подошла, а там уже плясали в нетерпении кошки, коты всех возрастов и расцветок. Они сдержанно мяукали, терлись о ноги бабы Шуры, ожидая очередную порцию корма. Она вынула пакет с угощением и начала раскладывать его по самодельным чашкам из пластиковых бутылок. Когда все было разложено, хвостатые набросились дружно на еду.
Эту идиллию прервал истошный крик, вышедшей женщины из подъезда, это была Марья Ивановна, известная скандалистка на всю округу.
— Опять, ты старая, бардак здесь разводишь, когда же это закончится? Забери их к себе в квартиру и корми сколько хочешь…
Баба Шура вжала голову в плечи и слушала ежедневно эту тираду. На глазах навернулись слезы, вытерев их рукой, она поплелась на свою лавочку. Солнышко пригревало и старушка, прикрыв глаза тихонько сидела, то ли задремала, то ли так, чтобы успокоиться. На нее навалились воспоминания, которые очень часто приходят к ней. Опять увидела себя молодой и своего мужа Петра.
Тогда ее звали не баба Шура, а Шурка, была смешливая, быстрая, с толстой русой косой. Село стояло на взгорье, под горой шумела река. В клубе давали кино, после которого молодежь не расходилась, а топталась на крыльце, пересмеиваясь.
Петр приехал к дяде из соседнего района высокий, смуглый, с веселыми смешинками в глазах. Он не гармонист был и не балагур, но когда глянул на Шурку через всю улицу, пошел прямо к ней. А у Шурки сердце вдруг заколотилось, заволновалось , аж ладошки вспотели.
— Девушка, а я – Петр, можно Петя, — сказал он просто. — А вы любите подснежники? А как вас зовут?
Она засмеялась.
— Люблю очень. Шурой меня все зовут…
— А где они у вас здесь растут?
— Там в лесополосе…
— Ну тогда показывай, — он сразу перешел на «ты», а она тоже.
— Идем, — засмеялась Шура.
Они пошли в сторону леса, весело болтая ни о чем. В лесополосу, где из-под прошлогодней листвы уже вылезли наружу хрупкие весенние цветы. Он нарвал целую горсть, сунул ей в руки и сказал:
— Вот и весна. Это тебе, по поводу нашего знакомства.
Свадьба была скромной, не принято раньше было устраивать пышные гулянки, да и особо не на что. Молодым подарили две подушки, одеяло, телушку. И что-то по мелочи.
Любовь у них была тихая, спокойная и крепкая. Вставали затемно, он — в кузню, работал кузнецом, она на ферму. Работали так, что ноги гудели к вечеру, но когда возвращались домой, он первым делом ставил чайник, а она резала сало крупными ломтями.
Семушку родила на третьем году, в самую страду, но успела, отдышалась, а через месяц уже полола грядки, счастливая, прикусившая губу от усталости. Семушка рос крепышом, весь в отца, смуглый, ласковый. Летом бежали к реке, и Петр учил сына плавать:
— Греби, греби, Сема, вода держит! Главное, не бойся, и все у тебя получится, — терпеливо говорил отец. – Научишься, потом спасибо скажешь.
Шурка сидела на берегу, щурилась на солнце и верила, что так будет всегда. Тихое счастье: любимый муж и сын.
Так прошло десять лет.
Тот апрель выдался не по-весеннему жарким, снег сбежал с полей за три дня, река вздулась, помутнела, понесла льдины, коряги и пену. Петр возвращался от родственника, помогал лодку чинить. Дорога шла вдоль берега. Или обрыв подмыло, или нога поскользнулась, никто не видел. Нашли только его фуражку, да сапог ниже по течению, где река успокаивалась и расширялась.
Шура ждала мужа, но в эту ночь так и не дождалась домой, не могла уснуть. Никогда такого не было, чтобы ее Петенька не пришел домой… Наутро рано побежала к родственнику Николаю, куда уходил муж, надеясь, что Петр там заночевал, бывает все, может выпили крепко…
Николай уже был во дворе, вышел из сарая.
— Шурка, ты чего здесь с утра пораньше?
— Так Петя домой не пришел ночевать, хотела ночью уж бежать… все равно не спалось.
— Да что ты такое несешь, да разве ж Петька может не прийти домой ночевать, да такого быть не может, хоть какой, но уйдет домой.
Забили тревогу, шли по берегу, это потом уже нашли его фуражку, поняли всё… На поминках бабы вздыхали, мужики молчали, а Шурка сидела на лавке, обхватив Семушку, и не могла выжать из себя ни слезинки. Только губы шевелились.
— Петенька, — шептала она. — Петенька, ну как же ты так… весной… мы ж весной и встретились…на кого ж ты нас… — но потом вдруг пришли слезы, она не плакала, а выла.
Потянулись серые, безрадостные дни. Шура одна поднимала сына. Ночью шила, днем работала на ферме, не жаловалась. Семка выучился на шофера, женился, уехал в область. Навещал редко, то работа, то дети, то своя жизнь. Баба Шура не корила:
— Некогда, сынок, некогда тебе. Я тебя понимаю, я ничего, живу потихоньку.
То лето стояло знойное, в августе в суховей сгорел ее дом. Налетела темная туча, молния ударила в старый сарай, ветер погнал пламя на избу. Она успела выскочить в одном халате, выдернула из огня икону да Петенькину фотографию, которая висела на стене. Все обратилось в черный пепел.
Сестра Катя жила в городе, в хрущевке на окраине. Писала редко, но сердечно: «Приезжай, Шурка, места хватит, вдвоем как-нибудь.» Баба Шура собрала узелок, поклонилась пепелищу и уехала.
Катя с детства была не здорова, а тут еще страшную болезнь признали. Полтора года баба Шура поила ее морковным соком, переворачивала с бока на бок, вставала по пять раз за ночь. Умирала Катя долго и тихо, только шептала под конец:
— Светло-то как… Шур, а Шур, ты кошку мою не выгоняй.
Не выгнала Шура кошку. Кошка была старая, своенравная… так и стали жить вдвоем в Катиной квартире. Сыну Шура позвонила:
— Не переживай, сынок. Я тут устроилась хорошо.
Теперь она живет одна. Каждое утро варит жидкую кашу себе и двум кошкам. Обе прибились сами, подобрала их. Пенсия маленькая, но на хлеб и на корм хватает. А большего и не надо.
Самое главное у нее — это теплотрасса. Рядом с домом, у гаража, из люка валит пар, земля никогда не мерзнет, и в декабре там зеленеет трава. Баба Шура приходит туда с пакетом корма и с котелком теплой воды. Садится на кирпич, кошки вьются вокруг, она гладит их скрюченными пальцами и смотрит на белый пар.
раньше были другие времена, а любовь та же
Там, в этом пару, ей иногда видится что-то родное. То будто туман над рекой, когда Петенька утонул. То будто дым над сгоревшим домом. А однажды, вот смех-то, показалось, будто подснежник из-под асфальта пробивается. Не было, конечно. Откуда у теплотрассы подснежники?
Живет этажом ниже соседка Марья Ивановна, злющая, костлявая, вечно недовольная. Ненавидит кошек и собак. Когда баба Шура поднимается к себе в квартиру, та выбегает на лестничную клетку с веником:
— Опять ты их кормишь, старая! Помойка у меня под окнами! Жилье людское портишь!
Баба Шура молчит. Отмахивается, как от мухи. А Марья Ивановна как заведется:
— Тьфу, ни стыда ни совести! Квартиру сестры зря занимает! Понаехали тут деревенские, корни пустили!
И тут баба Шура всё же останавливается, поворачивается и спокойно так, без злобы, роняет:
— Ты, Марья, не кипятись. Дом у меня сгорел, вот и живу здесь. Сестра умерла. А кошка, она божья тварь. Теплотрасса, она теплая. Весной, глядишь, и у нас подснежники пойдут.
— Тьфу, у тебя с головой-то все нормально, какие подснежники, их отродясь здесь не бывало.
Марья Ивановна замолкает, плюет с досады и хлопает дверью. А баба Шура поднимается к себе, ставит чайник, смотрит на фотографию Петеньки, что висит на стене, и на сердце становится тепло.
— Жизнь такая штука, — шепчет она. — Раньше другие времена были. А любовь одна. И теперь, и тогда. И подснежники… всё равно лезут каждую весну. Сквозь снег, сквозь пепел, сквозь асфальт. Всё равно лезут. Марье этого не понять.
За окном накрапывал апрельский дождь. Где-то во дворе мяукала кошка. И баба Шура знала, что завтра снова возьмет небольшой котелок, насыплет крошек, еще что-нибудь, и пойдет к теплотрассе, посидит на трубах, пока ее подопечные будут есть.
На следующий день баба Шура по привычке села на свою скамейку, что-то прошептала, посидела и направилась к теплотрассе. Только почему-то никто не встречал ее, и на ее «кис-кис» никто не отзывался. Она стояла растерянная.
Громкий голос истошной Марьи Ивановны вывел бабушку из оцепенения.
— Не ищи и не жди. Всех отправили, куда надо.
У бабы Шуры полились слезы по сухим щекам, шаткой походкой она направилась домой. Потом настал новый день, солнце заиграло по окнам, молодые мамы спешили с колясками, мужик с портфелем уехал на своей машине. Только осталась сидеть на обшарпанной скамейке баба Шура, ей спешить некуда.
