— Ты что, думаешь, я шучу?
Голос Глеба в трубке был ровным и ленивым, и от этого у Анны похолодели пальцы. Она стояла посреди кухни, прижав телефон к уху, а на плите потихоньку поднимался суп, но заставить себя сделать даже шаг она не могла.
— Я так не думаю, Глеб.
— Тогда слушай внимательно. Я предлагаю по-хорошему. Ты отдаёшь мне свою долю, я плачу тебе триста тысяч, и мы расходимся как родственники. Бабушкина квартира мне нужна, а вам с твоим Марком найдётся что-нибудь поменьше.
— Триста тысяч за половину большой квартиры? Ты сам слышишь, что говоришь?
— Я слышу, что у тебя есть время до понедельника. В понедельник нотариус выдаёт нам свидетельства о наследстве, и если ты до этого не подпишешь, я буду действовать так, как мне подскажут знающие люди. А закон, Анечка, он ведь разный бывает.
— Что ты называешь законом?
— Увидишь. Сначала на лестнице появятся новые лица. Потом в коридоре. Я продам по маленькому кусочку своей доли тем, кто не любит тишину и не любит вопросов, и они будут жить у вас столько, сколько захотят. Представь, как твоя Мила станет делать уроки, когда за стеной чужие люди.
Анна глубоко вдохнула. Суп всё-таки убежал на плиту с тихим шипением, и по кухне пополз запах горелого лука, который смешался с привычным запахом этой квартиры, сухой лаванды и старых книг.
— Ты не посмеешь втягивать в это ребёнка.
— Это ты втягиваешь. Могла бы просто подписать.
В трубке щёлкнуло, и стало тихо. Анна ещё несколько секунд держала телефон у уха, словно голос мог вернуться и признаться, что всё это неправда.
— Опять он?
Марк стоял в дверях кухни с отвёрткой в руке. Ему недавно исполнился сорок один год, и половину этих лет он провёл в ремонтной мастерской, где привык говорить мало и по делу. Он вернулся с работы час назад и сразу принялся чинить дверцу шкафа в прихожей, которая скрипела на петлях уже второй месяц. Сейчас он смотрел на жену так, будто всё понял по одной её спине.
— Опять. Он назвал срок. До понедельника.
— А что в понедельник?
— Мы получаем у нотариуса бумаги на наследство, каждый свою половину. Он хочет, чтобы к этому дню я уже отдала ему свою долю за триста тысяч. А если нет, то он продаст кусочки своей доли каким-то людям, и они поселятся у нас.
Марк медленно положил отвёртку на подоконник.
— Он так пугает или так правда можно?
— Не знаю. Завтра после работы схожу к юристу. Мне дали телефон в библиотеке, он занимается жилищными делами. Игорь Валентинович.
— Я пойду с тобой.
— Тебе нельзя пропускать смену.
— Отпрошусь.
Он сказал это так просто, как говорил обо всём, и у Анны немного отпустило горло.
Квартира досталась Эльвире Петровне ещё в те годы, когда в старых домах выдавали жильё по ордерам, и она берегла каждый угол так, будто ей подарили целый город. Три просторные комнаты, потолки такой высоты, что лампочку меняли со стремянки, длинный коридор с тёмной деревянной вешалкой и паркет, который бабушка каждую весну натирала воском, не доверяя это дело никому. Пахло здесь всегда одинаково, лавандой в полотняных мешочках, старой бумагой, мастикой и немного корицей, которую Эльвира Петровна клала в чай. Анна выросла в этих комнатах. Когда её мамы не стало, ей было двадцать три, а бабушке шестьдесят семь, и бабушка просто сказала, что из этого дома никто никуда не уедет. Три года назад Эльвира Петровна начала быстро уставать, и Анна с Марком и маленькой Милой перебрались сюда насовсем, так что последние месяцы бабушкиной жизни они были рядом. Весной бабушки не стало. Ей было восемьдесят два.
Из дальней комнаты доносилось тихое бормотание. Это Мила, которой в августе исполнилось семь, разговаривала с бабушкиными вещами. Она любила сидеть в спальне на ковре, раскладывать по цветам пуговицы из жестяной банки и разглядывать открытки с пожелтевшими краями. Анна, которой было тридцать восемь, заходила в эту комнату редко. Дверь они не запирали, но порядок там не трогали, и всё стояло так, как оставила Эльвира Петровна, с вязаной накидкой на кресле и очками на тумбочке. Каждый раз, когда Анна собиралась разобрать бабушкины бумаги, у неё находились дела поважнее, и она сама понимала, что просто боится увидеть знакомый почерк.
Глеба она помнила другим. Ему было сорок пять, он был старше её на семь лет, и в детстве, когда они приезжали к бабушке на лето, катал её на раме велосипеда и делился конфетами, которые всегда лежали у него в кармане. Потом он вырос, женился, развёлся, брался то за одно дело с друзьями, то за другое, и после каждой неудачи в его голосе оставалось всё больше злости. Последние годы он приходил к бабушке только за деньгами. Анна знала, что бабушка ему давала, и помнила, что после его визитов Эльвира Петровна подолгу сидела у окна и не откликалась, когда её звали пить чай. Сколько именно он брал, Анна не спрашивала, потому что бабушка не любила разговоров о деньгах. Теперь она думала, что зря не спрашивала.
Вечером Мила чистила зубы и вдруг спросила через приоткрытую дверь ванной.
— Мам, а дядя Глеб к нам приедет?
Анна переглянулась с Марком, который складывал в коридоре инструменты.
— Не знаю, солнышко. А почему ты спрашиваешь?
— Ты по телефону говорила громко. Он сердитый?
— Он расстроенный. У взрослых бывают трудные дела.
— Бабушка говорила, что он не злой. Она говорила, что он просто потерялся.
Анна замерла с полотенцем в руках.
— Когда она тебе это говорила?
— Давно. Когда я пуговицы раскладывала.
Анна ничего не ответила, потому что боялась, что голос её выдаст. Ночью она долго лежала без сна, слушала, как гудит старая труба в стене, и каждый раз, когда на лестнице хлопала дверь, вздрагивала.
Кабинет Игоря Валентиновича находился на втором этаже старого здания возле рынка, и пахло в нём бумагой, чаем и свежей краской, потому что в соседней комнате шёл ремонт. Юрист оказался невысоким седым человеком в круглых очках. Он слушал, не перебивая, и время от времени делал пометки карандашом на полях блокнота. Марк, отпросившийся со смены, сидел рядом с Анной и держал руки на коленях, как на приёме у врача.
— Я правильно понимаю, что свидетельства о наследстве вам выдадут в понедельник?
Анна кивнула.
— После этого каждый из вас станет полноправным собственником своей половины. Вот тут и начинается самое неприятное. Владелец доли вправе продать её кому угодно, и необязательно целиком. Он может продать кусочек, скажем, одну двадцатую. Такие кусочки называют микродолями. Человек, который их купит, формально тоже собственник. Он может прийти и потребовать, чтобы ему выделили место для проживания, может появляться со своими вещами, ночевать, приводить знакомых.
— А до понедельника он такое сделать не может? — спросила Анна.
— Не может, пока у него нет свидетельства. Поэтому он и торопит вас.
Марк впервые подал голос.
— А как выселить человека, если у него крошечная доля?
— В том и дело, что быстро никак. Через суд, а это месяцы, иногда годы. А пока суд идёт, посторонние люди живут рядом с вашей дочкой, шумят, занимают кухню, не платят за коммунальные услуги. Всё это рассчитано на то, чтобы вы сами сдались и продали остальное за любые деньги.
— А полиция?
Игорь Валентинович снял очки и потёр переносицу.
— Приедет, посмотрит документы, увидит, что человек собственник, и скажет, что это спор между собственниками и надо идти в суд. Они не со зла, у них просто нет другого основания. Поэтому защита здесь в первую очередь бумажная, а не надежда на наряд.
— Что нам делать?
— Ничего не подписывать, ни с ним, ни с его знакомыми, какую бы сумму ни предлагали. Сохранять все его сообщения и записывать звонки. Если придут люди и начнут ломиться, звонить в полицию и фиксировать время вызова, а потом звонить ещё раз. И собрать все документы на квартиру, какие найдутся. Вы искали бумаги бабушки?
Анна смутилась.
— Только папку с квитанциями. В спальню я почти не заходила.
— Зайдите. В таких семьях часто бывает, что пожилой человек оставляет распоряжение, о котором никто не знает. Завещание, расписки, письма. Я не обещаю, что найдётся, но проверить стоит.
— Она всегда говорила, что всё будет по справедливости.
Анна сама не поняла, зачем это произнесла, и покраснела.
— Тогда ищите. И ещё один вопрос. У вашего брата есть долги?
— Много. Бабушка ему помогала, но сколько, я не знаю.
Юрист кивнул, словно ждал именно этого ответа.
— Тогда он спешит. А спешащие люди редко думают о последствиях, и это единственное, что я могу назвать хорошей новостью.
На улице моросил дождь, и они долго шли пешком, потому что ни у кого не было сил ждать автобус. Марк нёс её сумку и молчал, но у самого подъезда остановился.
— Если там что-то есть, найдём.
— А если нет?
— Тогда будем думать дальше. Ты не одна, Аня.
Она кивнула и подумала, что бабушка сказала бы почти то же самое, только добавила бы про тёплые носки.
Вечером, уложив Милу, Анна всё-таки открыла дверь в спальню и включила настольную лампу. Комната встретила её тем самым запахом лаванды и тёплой бумаги, от которого у Анны сжалось сердце. Она выдвигала ящики комода один за другим и перебирала то, что в них лежало, письма от давних знакомых, квитанции за газ, поздравительные открытки, аккуратно перевязанные лентой. В нижнем ящике нашлись бабушкины очки в запасном футляре, моток шерсти и фотография, на которой Глеб, лет десяти, стоял на крыльце деревенского дома с удочкой и щурился от солнца. Анна долго смотрела на этот снимок. Потом проверила книжные полки, заглянула за зеркало, постучала по задней стенке тумбочки и почувствовала себя глупо, как героиня плохого фильма. Шкаф с одеялами она открыла, но тяжёлые стопки трогать не стала, решив, что займётся ими в выходные. Около полуночи в дверях появился Марк с двумя чашками чая.
— Ничего?
— Ничего. Только квитанции и вот это.
Она протянула ему фотографию. Марк долго держал её в руках.
— Он тут совсем мальчишка.
— Бабушка его любила. Поэтому я и не понимаю, как она могла ничего не оставить.
— Может, оставила. Просто не там, где мы смотрим.
Анна не ответила, но снимок поставила на тумбочку, рядом с бабушкиными очками.
В среду утром в библиотеке было тихо, как бывает только в будни перед обедом, когда читатели ещё не пришли, а школьники уже ушли. Анна расставляла на полке возвращённые романы и никак не могла сосредоточиться, потому что дважды поставила один и тот же томик не на ту букву. Тамара Сергеевна, которая сидела за соседним столом и клеила корешки, наблюдала за ней поверх очков уже минут десять.
— Аня, ты сегодня сама не своя. Рассказывай.
— Да что рассказывать. Брат требует мою долю в бабушкиной квартире.
— Ох.
Тамара Сергеевна отложила клей и подвинула к ней чашку с остывшим чаем.
— У моей двоюродной сестры было то же самое. Делили дачу с роднёй, и до того дошло, что один из них поселил там совершенно чужих людей. Три года судились. Она потом говорила, что самое тяжёлое было не в деньгах, а в том, что ночью слышала шаги в собственном доме.
— У меня юрист хороший. И муж рядом.
— Это главное. А бабушка твоя не из тех была, кто оставит внучку без защиты. Эльвиру Петровну я хорошо помню. Она в нашей библиотеке тридцать лет брала одни и те же книги, и все с закладками из конфетных фантиков.
Анна вдруг улыбнулась, хотя в горле у неё что-то сжалось. Фантики она тоже помнила.
— Тамара Сергеевна, если я сегодня попрошусь уйти пораньше, отпустите?
— Хоть сейчас. Иди, я за тебя подежурю.
Но Анна осталась до конца дня, потому что дома её ждало то, чего она не могла изменить, а здесь были книги, которые можно поставить на место.
Вечером она вернулась позже обычного, потому что до последней минуты разбирала возвращённые тома, лишь бы не идти домой. На площадке третьего этажа, прямо у их двери, сидели двое мужчин. Один, широкий, в тёмной куртке, лузгал семечки и складывал шелуху в бумажный пакет. Другой, помоложе, с вытянутым лицом, листал что-то в телефоне. Увидев Анну, они не встали.
Она остановилась на последней ступеньке.
— Вам кого?
— Никого, хозяюшка. Мы так, присматриваемся.
— Сидеть на площадке нельзя. Здесь живут люди.
Широкий усмехнулся и сплюнул шелуху в пакет.
— Вот и мы скоро будем тут жить. Глеб Викторович обещал.
Дверь напротив приоткрылась на цепочку, и в щели показалось знакомое лицо. Зинаида Ильинична, бабушкина подруга, жила в этом подъезде сорок лет и знала всех, кто когда-либо поднимался по этим ступеням. Она поманила Анну пальцем, и Анна, стараясь не смотреть на мужчин, шагнула к её порогу.
— Они тут с самого обеда. Я внучку за сахаром отправила, чтобы она их не видела. Ты чего молчишь, Аня, звони в полицию.
— Я звонила утром. Мне сказали, что человек на лестничной площадке не нарушает закон.
— Эльвира вышла бы к ним с половником, и они бы у неё разбежались.
— Бабушка вышла бы, а я не умею, Зинаида Ильинична.
— Научишься. Тут недолго.
Снизу послышались шаги, неторопливые и уверенные, и на площадку поднялся Глеб. Он был в хорошем пальто, которого Анна раньше не видела, с кожаной папкой под мышкой, и улыбался так приветливо, будто пришёл на семейный праздник.
— Анечка, знакомься, это Паша и Сергей. Мои друзья. Они ничего плохого не делают, просто сидят.
— Убери их отсюда.
— Подпиши, и они уйдут сегодня же. Я всё приготовил, осталось только поставить подпись.
— Я ничего не подпишу.
Глеб вздохнул, как вздыхают над упрямым ребёнком.
— Тогда в понедельник они станут называть тебя соседкой. А дверь у вас, конечно, красивая. Бабушка любила старьё.
Он провёл ладонью по обивке, по медным гвоздикам, по глазку, и в этом движении было столько хозяйской небрежности, что Анна невольно сжала ключи. В эту минуту дверь изнутри открылась, и на пороге встал Марк, высокий и очень спокойный.
— Добрый вечер, Глеб.
— О, муж проснулся.
— Уходите с площадки. Всей компанией.
— Уйдём. Но не сегодня.
Они спустились не сразу, и Анне казалось, что каждый их шаг вниз отдаётся в её собственных коленях.
Вечером Марк поменял личинку в замке. Входная дверь у бабушки была старой и тяжёлой, дубовой, обитой коричневым дерматином, с медными гвоздиками по краю и с глазком, в который Эльвира Петровна любила рассматривать почтальона. Она пережила три ремонта в подъезде и ни разу не подвела. Марк работал молча, Анна сидела рядом на табуретке и подавала ему то отвёртку, то фонарик, а Мила, закутанная в бабушкину шаль, стояла в проёме и наблюдала.
— Пап, а зачем новый замок?
— Чтобы старый отдохнул.
— Он уже отдохнул. Он старый.
Марк усмехнулся, и это был первый раз за три дня.
— Хорошо, тогда чтобы нам было спокойнее.
— А мне и так спокойно. Бабушка говорила, что в нашем доме всё надёжно.
Анна отвернулась, чтобы Мила не увидела её лицо. Когда дочка уснула, телефон на тумбочке коротко звякнул. Сообщение от Глеба гласило, что время идёт и он не любит повторять. Следом пришло второе, всего из четырёх слов, и в нём снова было имя Милы. Анна показала экран Марку, и тот молча переслал оба сообщения юристу, как тот и велел.
Потом он сел на край кровати и впервые за вечер заговорил сам.
— Если станет совсем тяжело, можно снять что-нибудь на время. Однокомнатную, у моего напарника есть знакомые. Пока всё не уляжется.
— Нет.
— Аня, я не про то, чтобы сдаваться. Я про Милу.
— Я понимаю. Но если мы уйдём, он войдёт сюда в тот же день. Сядет в бабушкино кресло и будет считать, что победил. Я здесь выросла, Марк. Я знаю, какая ступенька на лестнице скрипит.
Марк кивнул, потому что спорить с этим было нечем. Он только взял её руку и держал, пока за стеной не затих последний шорох. Дверь в прихожей казалась Анне порогом, на одной стороне которого был страх, а на другой что-то такое, что она ещё не умела назвать.
В четверг после уроков Анна пришла за Милой в школу. Классная руководительница, Вера Павловна, женщина с внимательными глазами, придержала её у раздевалки.
— Анна Андреевна, я хотела вам сказать. Днём возле ворот стоял мужчина в хорошем пальто. Он назвался родственником и спрашивал, во сколько заканчиваются уроки у Милы. Я сказала, что отдаю детей только родителям, и он ушёл.
Анна почувствовала, как у неё немеют ладони.
— Спасибо, Вера Павловна. Если он придёт снова, не отпускайте Милу ни с кем, кроме нас с мужем.
— Я так и делаю. У нас в школе с этим строго.
Мила вышла из раздевалки, размахивая рисунком, и Анна взяла её за руку чуть крепче, чем обычно.
Они сели ужинать в половине седьмого. Марк разложил по тарелкам гречку с котлетами, Мила рассказывала про урок рисования, где нужно было нарисовать осеннее дерево, а она нарисовала дерево, которое ничего не теряет, и Анна слушала вполуха и всё время смотрела на часы. Глеб не звонил со вчерашнего вечера, и это молчание тревожило сильнее любых слов.
— Пап, а ты починил шкаф?
— Починил. Теперь он не скрипит.
— Жалко. Мне нравилось, как он скрипит. Как будто здоровается.
Марк улыбнулся, и в этот момент раздался звонок в дверь. Он был не коротким, как у соседей, а долгим и настойчивым, и за ним сразу послышались голоса и тяжёлые шаги нескольких пар ног.
Анна встала, но Марк уже был в коридоре. Он посмотрел в глазок, потом отступил, и по его лицу она всё поняла.
— Сколько?
— Человек пять. С сумкой.
Из-за двери раздался голос Глеба, громкий и весёлый, какой бывает у людей, которые уже всё решили.
— Анна, открывай! Поговорим как родственники!
Она подошла ближе, но к замку не прикоснулась.
— Ты назвал срок, Глеб. Понедельник.
— Планы изменились. Я устал ждать. Давай по-хорошему, пока никто не расстроился.
— Я вызову полицию.
— Вызывай. Пока они доедут, мы уже поговорим.
В сумке у кого-то лязгнул металл. Послышалось сухое царапанье по замку, потом тяжёлый удар в дверь, от которого вздрогнула вешалка в коридоре. Кто-то негромко сказал, что замок простой и хватит десяти минут. Марк уже прижимал к уху телефон. Он коротко назвал адрес, молча выслушал ответ, и лицо у него становилось всё каменнее.
— Сказали, что вызов приняли и наряд направят. Но все экипажи заняты, раньше девяти не будет.
— Это ещё два часа.
— Я знаю.
Он упёрся плечом в дверь, и дубовая створка отозвалась низким гулом. Анна схватила Милу за плечи, подвела к спальне Эльвиры Петровны и присела перед ней.
— Мила, слушай меня. Ты сейчас зайдёшь в бабушкину комнату и закроешь за собой дверь. Не выходи, пока мы тебя не позовём. Хорошо?
— А там дядя Глеб?
— Нет, дядя Глеб здесь, за дверью. А там тихо. Спрячься, где тебе удобнее.
Мила кивнула с той серьёзностью, какая бывает у детей, когда они понимают, что спорить нельзя, и побежала по коридору. Анна вернулась к двери. Удары становились чаще, в них появился ритм, а к ним присоединился ещё один звук, скрежет чего-то, что вгрызалось в металл рядом с косяком.
— Последний раз прошу, открывай! Или мы сами войдём, а потом объясняй соседям, почему у тебя сломана дверь!
Анна смотрела на дубовую обивку и вспоминала, как в детстве бабушка стояла у этого порога, провожая её в школу, и всегда говорила одно и то же, чтобы не забыла шарф. Теперь за порогом толпились чужие люди с железом, а у Анны не было ни шарфа, ни совета, только две ладони, прижатые к двери, и Марк рядом, который молча держал её своим плечом. Они оба понимали, что до девяти им не дотянуть.
И тут в коридоре послышались быстрые шаги. Из спальни выбежала Мила. В руках у неё была деревянная шкатулка размером с коробку для обуви, тёмная, с резной крышкой, от которой пахло лавандой и старым деревом.
— Мам, я спряталась в шкафу, за бабушкиными одеялами, и нашла вот это. Там конверт, а на конверте написано про дядю Глеба.
Анна взяла шкатулку, и пальцы сами нашли замочек. Он не был заперт. Внутри, на дне, застеленном выцветшей зелёной тканью, лежал плотный конверт из голубоватой бумаги, пожелтевшей по краям. Ровным учительским почерком Эльвиры Петровны на нём было выведено, что вскрыть его нужно только в случае беды с Глебом. Анна узнала каждую букву, ту самую руку, которая столько лет подписывала ей открытки на день рождения. Снаружи что-то треснуло, и Марк выдохнул сквозь зубы.
— Читай быстро. Я пока держу.
Она надорвала конверт. Внутри оказались три документа, сложенные вместе. Первым было завещание на двух листах, заверенное нотариусом, с печатью и подписью Эльвиры Петровны, датированное прошлой зимой. Анна пробежала глазами по строчкам, не сразу понимая смысл, а потом поняла. Всё своё имущество, и квартиру в первую очередь, бабушка завещала внучке Анне, без всяких долей и оговорок. Вторым документом была нотариальная расписка, и в ней Глеб Викторович собственноручно подтверждал, что получил от Эльвиры Петровны два миллиона четыреста тысяч рублей, обязуется их вернуть и в обеспечение долга отдаёт в залог свою будущую долю в наследственной квартире. Третьим лежало заявление в полицию, написанное тем же ровным почерком, на четырёх страницах. К нему были приложены банковские выписки, копия договора продажи дачного участка и несколько листков с цифрами. Бабушка писала, что Глеб, под видом оформления какой-то льготы, дал ей подписать бумаги, по которым её пенсионные накопления ушли на его счёт, а деньги от продажи участка он забрал, пообещав сохранить, и не вернул. Внизу не было отметки о приёме. Заявление так и не подали.
Анна поняла, что держит в руках всё, что бабушка собирала годами, пока никто не видел, и что Эльвира Петровна не подала заявление не потому, что не могла, а потому, что до последнего надеялась обойтись без него. Она аккуратно сложила листы обратно в конверт и подошла к двери.
— Глеб, послушай меня. У меня в руках бабушкины документы.
Удары стихли.
— Какие ещё документы?
— Те, которые ты не искал. Сейчас я открою дверь, а ты скажешь своим людям, чтобы они отошли.
Тишина длилась секунд десять. Анна повернула замок.
Дверь открылась на всю ширину, и в проёме показался расщеплённый косяк со свежей белой щербиной возле замка и пятеро мужчин на площадке. Паша с вытянутым лицом держал дрель на длинном шнуре, Сергей стоял с монтировкой, ещё двое, которых Анна не знала, топтались рядом с сумкой. Глеб был впереди, в своём хорошем пальто, красный и запыхавшийся. Лампочка на площадке мигала, и лица от этого казались бледными. Анна встала на порог, ровно туда, где кончался бабушкин паркет и начинался чужой кафель, а Марк остановился у неё за плечом.
— Вот и умница. Давай присядем на кухне.
— Нет. Разговор будет здесь.
Она подняла конверт так, чтобы он видел почерк.
— Узнаёшь?
Улыбка Глеба дрогнула.
— Что это?
— Бабушкино завещание. Заверено нотариусом зимой прошлого года. Вся квартира принадлежит мне, целиком. Тебя в нём нет.
— Не может быть. Нотариус сказал, что завещания нет.
— Нотариус искал там, где ему показали. Игорь Валентинович завтра всё проверит в реестре.
— Ты врёшь. Где ты это взяла? Бабушка бы мне сказала!
Анна достала второй лист.
— А это расписка, которую ты подписал у нотариуса. Читай, я не прячу. Здесь твоя подпись. Два миллиона четыреста тысяч, и в залог ты сам отдаёшь свою будущую долю. Даже без завещания у тебя нет доли, которую можно продавать.
Глеб потянулся к бумаге, но Марк сделал полшага вперёд, и рука повисла в воздухе.
— Дай сюда.
— Оригинал ты не получишь, а копии завтра будут у юриста.
— Ты думаешь, я испугаюсь бумажек? Бумагу можно оспорить.
— Оспаривай. Только в суде придётся объяснять, откуда у тебя на счёте бабушкины деньги. И это последнее.
Она достала заявление. Голос её не повышался, но каждое слово звучало в лестничном проёме отчётливо.
— Это бабушкино заявление в полицию. К нему приложены выписки. Её пенсионные накопления и деньги от продажи участка переведены на твой счёт по бумагам, которые ты ей подсунул как заявление на льготы. Это называется мошенничество, Глеб. За него дают настоящий срок, а не условный. Я пока ничего никуда не относила. Но это у меня в руках, и мы оба знаем, что там написана правда.
На площадке стало тихо. Паша опустил дрель, и шнур, соскользнув, лёг на кафель. Сергей посмотрел на Глеба так, как смотрят на человека, который утаил от вас важное.
— Глеб Викторович, вы нам говорили про семейный спор.
— Это и есть семейный спор.
— Нам про уголовщину речи не было. Мы так не договаривались.
— Тогда идите.
— Мы за простой деньги возьмём.
— Возьмёте. Идите!
Они спустились по лестнице, гремя сумкой, и ещё долго снизу слышалось, как хлопает подъездная дверь и звякает металл о ступеньки. Зинаида Ильинична приоткрыла свою дверь шире, посмотрела на Анну и молча кивнула, как кивают на экзамене.
Глеб остался один. Он как-то сразу осел, и даже хорошее пальто повисло на нём, как на вешалке. Он опустился на ступеньку, на ту самую, где два дня назад лузгали семечки, и долго молчал.
— Она же обещала. Она сказала, что не подаст.
— Она и не подала. Но написала и положила туда, где я должна была найти.
— Что тебе нужно?
— Завтра в десять ты придёшь к нотариусу и подпишешь отказ от наследства. Игорь Валентинович подготовит бумагу. Придёшь один и без своих друзей.
— А заявление?
— Оно останется у меня.
Глеб поднял на неё глаза, и в них впервые за много лет не было ни злости, ни насмешки, только усталость и что-то похожее на детскую растерянность. Он ничего не ответил, но встал и пошёл вниз, держась за перила.
Наряд приехал в начале десятого, когда на лестнице давно никого не было. Молодой полицейский осмотрел повреждённый косяк, записал, что на момент прибытия нарушений не обнаружено, и спросил, будут ли они писать заявление. Анна сказала, что подумает. Он кивнул так, будто слышал это каждый день, и ушёл.
Потом Анна набрала номер юриста.
— Игорь Валентинович, простите, что поздно. Бабушка оставила завещание.
— Завещание? У вас есть оригинал?
— Да. И расписка Глеба, и заявление в полицию.
— Не выпускайте ничего из рук. Я знаком с нотариусом, которая принимает с девяти. Если ваш брат согласится прийти, оформим отказ до того, как вам выдадут свидетельство. Если не придёт, у нас хватит оснований остановить всё иначе.
— Он придёт.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю. Просто видела его лицо.
Когда всё затихло, они сели на кухне. Мила, вымотанная вечером, уснула у Анны на коленях, не выпуская шкатулки. Анна разложила документы под жёлтой лампой, и в тёплом свете бумага казалась ещё старше. Она водила пальцем по подписи Эльвиры Петровны, по нотариальным печатям, по аккуратным цифрам в выписках и думала о том, сколько вечеров бабушка просидела над этими листами, пока Анна в соседней комнате читала Миле сказки. Марк разлил чай и пододвинул к ней сахарницу.
— Она всё знала. С самого начала.
— Знала. И, наверное, до последнего ждала, что ему хватит совести.
— А ему не хватило.
— Хватило бы, может быть, но слишком поздно.
За окном стихал ветер, и по квартире медленно расходился запах лаванды, корицы и старой бумаги, такой привычный, что Анна впервые за неделю почувствовала, как её плечи опускаются.
Утром Мила за завтраком болтала ногами под стулом и задумчиво ковыряла кашу.
— Мам, а шкатулку можно оставить у меня?
— Можно. Только береги её. Там бабушкины бумаги.
— Я знаю. Бабушка сказала бы, что я молодец.
Анна ничего не ответила, а просто прижала дочь к себе, чувствуя запах детского шампуня и лаванды, которой пропахла шкатулка.
Нотариальная контора занимала первый этаж жилого дома, и за стеклянной дверью пахло кофе и свежей бумагой. Анна пришла без десяти десять, вместе с Марком и Игорем Валентиновичем, который успел с утра просмотреть все документы и теперь держал папку под мышкой с видом человека, довольного своей работой. Нотариус, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, подтвердила, что завещание значится в реестре. Его удостоверяла нотариус из другого города, где у Эльвиры Петровны жила старая знакомая, а запись в общей базе появилась с опозданием.
Глеб пришёл ровно в десять. Он был небрит, в мятой рубашке, без пальто, и нёс в руках только паспорт. Он не посмотрел ни на Анну, ни на юриста, а сразу сел на указанный стул и стал разглядывать собственные ладони.
— Вы понимаете, что отказ от наследства невозможно будет отозвать? — спросила нотариус.
— Понимаю.
— Вас никто не принуждает?
Глеб на секунду поднял глаза на Анну, внучку той, чьё имя стояло в документе, и опустил их снова.
— Нет. Никто.
Он подписал бумагу медленно, с долгими паузами, и рука у него заметно дрожала. Анна смотрела на его подпись и ждала, что почувствует что-то яркое, победу или облегчение, но чувствовала только тишину, какая бывает в комнате после того, как выключили долго гудевший прибор. Глеб поднялся и вышел, не оглядываясь, и стеклянная дверь тихо закрылась за ним.
— С юридической точки зрения всё чисто, — сказал Игорь Валентинович, когда они вышли на улицу. — Свидетельство вам выдадут в понедельник, как и планировалось, только уже на всю квартиру.
— А заявление?
— Это решать вам. Срок давности большой, никто вас не торопит.
В конце ноября, в первый по-настоящему снежный вечер, Анна возвращалась из библиотеки с пакетом мандаринов и ещё на лестнице услышала знакомый сухой кашель. Глеб стоял на площадке третьего этажа возле двери, но не прикасался ни к звонку, ни к ручке, будто между ним и порогом проходила невидимая черта. Он похудел, куртка на нём висела чужая, и он мял в руках вязаную шапку. Из квартиры тянуло яблоками с корицей, а сквозь дверь был слышен голос Милы, которая что-то объясняла Марку про снежинки.
— Не бойся, я один.
— Я и не боюсь. Что тебе нужно?
— Поговорить. Две минуты. Не в квартире, давай здесь.
Анна поставила пакет на подоконник между этажами и скрестила руки на груди.
— Я слушаю.
— Я две недели жил у знакомого в области, работал на складе. Вернулся вчера, а возле дома уже ходят люди. Те, кому я должен. Не те, что приходили со мной, другие. Они уверены, что я получил квартиру. Я им сам так говорил, когда занимал. Теперь они узнали про отказ и спрашивают, куда делась моя доля.
— Это твои долги, Глеб.
— Мои, я знаю. Я не прошу, чтобы ты их платила. Я прошу одного. Если кто-то придёт и спросит у тебя, скажи, что я тут ни при чём. Что квартира всегда была твоя, а я просто приезжал в гости.
— Они мне не поверят.
— Поверят, если ты скажешь спокойно. Ты умеешь так говорить. Бабушка тоже умела.
Анна долго смотрела на него, и первым взгляд отвёл он.
— С чего ты взял, что я стану тебе помогать?
— Не взял. Я пришёл узнать про другое. Ты подала заявление или нет?
— Оно лежит в шкатулке.
— Это не ответ.
— Другого у меня сейчас нет.
Он кивнул, натянул шапку, спустился на один пролёт и остановился, держась за перила.
— Если они придут сюда, я не знаю, что тогда делать.
— Тогда дверь я открою сама.
