Внучку Нина не видела целый год и страшно тосковала. Когда невестка запретила ей появляться в их доме, сын сказал:
– Мама, ты должна понять Таню, ты же знаешь, что она сейчас лечится от бесплодия. Дай ей время, и всё наладится.
Не наладилось. Прошёл год, а Нина так и была не нужна никому: ни сыну, ни внучке. Чтобы избегать холода пустой квартиры, после работы она долго ездила кругами по кольцевой, набираясь смелости выйти не на своей станции, а на станции, где жил её сын Кирюша и внучка Настенька. Но так ни разу и не решилась – сын отвечал холодно, внучка вообще не брала трубку.
Поссорились из-за ерунды: Нина дала внучке бутерброд с колбасой. Не с абы какой, с докторской, что от неё будет? Но Таня с чего-то решила, что мясо – зло, и девочку не кормила мясом совсем. Настенька была худенькая, бледная, и Нина иногда подкармливала её котлетами и колбаской втайне не только от Тани, но и от Кирюши. Но в тот раз девочку вырвало, и Таня узнала про колбасу.
– Вы травите моего ребёнка! – кричала она. – Чтобы ноги вашей в моём доме не было!
Сын тогда не встал на защиту матери, и Нина ушла. Думала: завтра позвонит. Через неделю. Через месяц. Думала: они остынут. Думала: я же не виновата. Думала: я виновата. Думала: надо извиниться. Думала: за что? Думала: какая разница, за что, лишь бы увидеть Настю.
Она звонила. Сын брал трубку и говорил коротко: «Мама, не сейчас». Потом перестал брать. Она писала сообщения – длинные, путаные, с просьбами и оправданиями. Ответа не было. Она приезжала – стояла у подъезда, смотрела на окна. Один раз увидела Настю – та шла из школы с рюкзаком, в красной куртке, которую Нина ей купила. Нина хотела окликнуть, но не смогла. Горло сжало. Настя прошла мимо, не заметив.
Через полгода Нина перестала звонить. Через восемь месяцев перестала приезжать. Через год – перестала ждать.
Осталось только метро и кольцевая станция. Там она и познакомилась с Асей.
Девочку она заметила на «Курской». Та сидела, поджав ноги в грязных кроссовках, и смотрела в пол. Худая, в куртке не по размеру, волосы – светлые, давно не мытые, слипшиеся у корней, лицо – бледное, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами. Нина и сама не знала, почему смотрит на неё – мало ли таких же оборванок ездит в метро? Но эту девочку было особенно жалко. Наверное, потому, что она была похожа на Настю. Только вот Настя, несмотря на свою бледность и худобу, не казалась голодной, а у этой девочки глаза были такие, что сразу было понятно: она давно не ела.
На следующий день Нина купила пирожков в киоске, ещё горячих, и снова пошла на кольцевую в надежде встретить там эту девочку. И встретила. Подсела рядом и протянула пакет с пирожками. Девочка даже ломаться не стала – впилась в пирожок зубами, проглотила за два укуса и тут же приступила к следующему.
– Как тебя зовут? – спросила Нина.
Девочка не ответила.
– Меня Нина.
– Ася, – еле слышно прошептала девочка.
– Ася. Красивое имя. Ты с кем живёшь?
Девочка сразу напряглась, глянула на Нину исподлобья.
– Вы из опеки, что ли?
– Нет. Я не из опеки.
– Врёшь!
– Клянусь. Я не желаю тебе зла. Просто хочу знать, что тебе есть где переночевать.
– Есть, – ответила девочка, взяла пирожки и вышла на следующей станции.
После этого Нина не видела её несколько дней. А потом каталась чуть ли не до ночи, так тошно было, и увидела Асю: в одной кофточке, без шапки, заплаканную и испуганную.
– Пойдём ко мне, – сказала Нина. – Я тебя накормлю и одежду дам.
Одежда была куплена для Насти, но невестка её забраковала – слишком кричащие цвета и немодные фасоны.
Девочка помотала головой – не пойду. А потом увидела на станции полицейского, подсела к Нине и спросила:
– Ты точно не из опеки?
– Точно.
– Тогда пошли.
Нина включила свет в коридоре, сняла пальто, помогла Асе снять тесные ботиночки.
– Иди в ванную. Я дам тебе чистое полотенце и одежду.
Девочка не стала спорить – долго сидела в тёплой воде, грелась. Потом вышла в плюшевом розовом костюме и спросила:
– А чья это одежда?
– Внучки моей. Она новая, не переживай. Не подошла ей просто.
Ася кивнула. А Нина к тому времени уже накрыла на стол: разогрела вчерашний борщ, наделала бутербродов. Ася ела так, будто боялась, что отберут: борщ, бутерброды, потом макароны с сыром, которые Нина сварила быстро, на скорую руку. Потом яблоко – последнее в вазочке.
Нина смотрела и думала: когда она ела последний раз? Не перекусывала, не жевала что-то на ходу, а ела – сидя, из тарелки, ложкой?
– Ты где живёшь? – спросила Нина.
Ася пожала плечами.
– Дома.
– А мама у тебя есть?
Молчание. Долгое. Ася смотрела в тарелку.
– Есть.
– Она знает, где ты?
– Она… – Ася запнулась. – Она болеет.
Нина не стала спрашивать дальше. По лицу девочки было видно: не надо.
Ночью, лёжа в кровати, Нина слушала, как в соседней комнате дышит чужой ребёнок. Тихо, ровно, глубоко – так дышат только те, кто наконец-то спит в безопасности. Нина не спала. Смотрела в потолок и думала: что же делать с этим ребёнком? Заснула она только под утро. Открыла глаза, прислушалась. Тишина. Встала, пошла искать девочку, но той и след простыл. Нет ни ботиночек, ни плюшевого костюма. Нина не сразу поняла, что случилось: стояла в дверях, смотрела на пустую кровать и ждала, что вот-вот девочка выйдет из ванной, скажет что-то, улыбнётся. Но никто не выходил.
Потом она увидела шкатулку. Та стояла на полке в гостиной – деревянная, с резной крышкой, которую Нина купила на рынке лет десять назад. В шкатулке лежали деньги «на чёрный день». Немного, но достаточно. Нина открыла крышку.
Денег не было.
Нина не заплакала. Не стала звонить в полицию, не стала ругать себя – хотя надо было, конечно. С чего она вообще взяла, что сможет помочь какой-то девочке? Она ведь ничего про неё не знает. Дура, подумала она. Старая дура, вот и всё. Забудь про девочку и про деньги.
Но что-то мешало ей забыть. Не обида. Что-то другое. То, как Ася ела. То, как смотрела. Как будто ждала, что её вот-вот прогонят. И как она сказала: «Она болеет».
Нина оделась и пошла к метро. Проехала несколько кругов, но Аси не было. Нина даже спрашивала у дежурной по станции, но женщина в форме посмотрела на неё как на сумасшедшую. Спрашивала у уборщицы – та пожала плечами. Спрашивала у бабушки, которая торговала в переходе, – та сказала: «Много тут таких ходит».
Три дня она искала Асю. Ездила по кольцу, выходила на каждой станции, смотрела на скамейки, на переходы, на людей. На четвёртый день Нина сидела в вагоне и смотрела в окно, когда Ася вошла в вагон и села напротив.
– Простите, – сказала девочка тихо и заплакала. – Я хотела маму на лечение отправить, думала, что этих денег хватит. А их не хватило.
Нина взяла девочку за руку и повела к себе домой. Снова отмыла и накормила, а потом велела рассказывать.
Мама у Аси пила. Пила каждый день, пока не переставала узнавать дочь. Ася приходила домой, а мама спала на кухне, среди бутылок и окурков. Или не спала – смотрела в стену и говорила с кем-то, кого не было. Ася нашла в газете рекламу клиники, где обещали вылечить от алкоголизма, и мечтала вылечить маму. Собирала деньги понемногу: попрошайничала на улице, немного воровала, но редко, боялась попасться. Увидела у Нины столько денег и решила, что ей хватит. Позвонила в клинику, а там назвали такую сумму, что она поняла – у неё даже половины суммы нет.
– А сейчас мама где? – спросила Нина.
– Дома. Спит.
Нина не стала вызывать соцзащиту, не стала читать морали и говорить, что воровать нельзя, – Ася это и без неё знала. Вместо этого она накормила девочку и проводила до дома.
Квартира была в ужасном состоянии: деревянная дверь, которая до конца не закрывалась, тараканы, бутылки на полу… Удивительно, как девочку ещё не забрала опека. Мать девочки не спала – сидела за столом и пила, разговаривая с телевизором, по которому шла какая-то ерунда.
– Здравствуйте, – сказала Нина.
Женщина медленно повернула голову. Глаза у неё были мутные, но в них мелькнуло что-то острое, злое. Она оглядела Нину с ног до головы – пальто, сумку, чистые ботинки – и скривилась.
– Ты кто ещё?
– Я Нина. Познакомилась с вашей дочерью. Ася у меня ночевала.
– А-а, – протянула женщина, и по губам её скользнула усмешка. – Значит, вот где она шляется. Ну, проходи, раз пришла. Пить будешь?
Она махнула рукой в сторону кухни – грязной, заставленной бутылками, с горой немытой посуды в раковине. Нина осталась стоять.
– Я ненадолго. Я хотела поговорить про Асю.
– Про Асю? – Женщина хрипло засмеялась. – Что про неё говорить? Нормальная девка.
– Она переживает за вас, – сказала Нина. – И вообще в такой обстановке ей нельзя жить. Она в школу вообще ходит?
– Не твоего ума дело, – отрезала женщина. – Учат они меня все, учат. Я без вас учёная!
Ася стояла в дверях, прижавшись к косяку. Нина видела, как девочка сжалась, будто хотела стать меньше, незаметнее.
– Я просто хочу помочь, – сказала Нина. – Есть клиника, там лечат от… от этой болезни. Я могу узнать, могу помочь с документами.
– От какой такой болезни? – Женщина вдруг поднялась, и табуретка с грохотом упала на пол. – Ты что, думаешь, я больная? Ты думаешь, я пью? Да я нормальная! Это вы все меня с ума сводите! Ты, – она ткнула пальцем в Асю, – ты! Предательница! Я тебя растила, ночей не спала, а ты чужой тётке про меня рассказываешь?
– Мама, я не… – начала Ася, но женщина не дала ей договорить.
– Молчи! – заорала она. – Я тебя кормила, поила, а ты меня продать готова? В клинику меня, да? Чтобы я там сдохла? Чтобы ты квартиру получила? Знаю я вас!
Она схватила со стола пустую бутылку и швырнула её в стену. Стекло брызнуло осколками. Ася вздрогнула и заплакала.
– Уходите! – закричала женщина, повернувшись к Нине. – Уходите отсюда! И её забирайте! Мне не нужна такая дочь! Пусть живёт где хочет! Предательница!
Нина шагнула вперёд, заслоняя Асю.
– Не кричите на неё. Она ребёнок.
– Ребёнок? – Женщина расхохоталась, и в этом смехе было столько горечи, что Нина невольно отступила. – Ребёнок! Да она уже давно не ребёнок! Она меня ненавидит! Все меня ненавидят! И ты меня ненавидишь! Думаешь, я не вижу? Пришла, такая вся чистая, правильная, учить меня вздумала!
Она отвернулась, взяла с подоконника початую бутылку и сделала глоток прямо из горла. Потом села на пол, прислонившись спиной к стене, и уставилась в телевизор, где по-прежнему мелькали какие-то лица, что-то говорили, смеялись.
Ася тихо всхлипывала, прижавшись к Нине. Нина обняла её за плечи и сказала:
– Пойдём отсюда.
Девочка не сопротивлялась. Только в дверях обернулась – посмотрела на мать, сидящую на полу с бутылкой, и что-то в её глазах погасло.
На лестничной площадке Нина остановилась, присела на корточки перед Асей и взяла её за руки.
– Ты не виновата, слышишь? Ты ни в чём не виновата.
Ася молчала. Только слёзы текли по щекам, оставляя светлые дорожки на грязном лице.
– Она не всегда была такой, – прошептала девочка. – Она раньше… она мне книжки читала. И пирожки пекла. Это она из-за папы так. Он другую тётю нашёл, а мама…
Нина прижала её к себе и держала так, пока девочка не перестала дрожать. Она не знала, что делать дальше. Не знала, как вытащить эту женщину из запоя, как вернуть девочке семью, как исправить то, что казалось непоправимым. Но она точно знала одно: эту девочку она больше не оставит.
– Пойдём ко мне, – сказала Нина. – Мы что-нибудь придумаем.
Конечно, Ася не могла остаться у Нины насовсем. Но зато могла приходить к ней поесть и делать уроки – оказалось, что девочка на индивидуальном обучении, в школе на неё уже рукой махнули – опеку не вызывали из жалости, потому что когда мать выходила из запоя, девочкой занималась, все надеялись, что обойдётся ещё. Нина особо не надеялась, но больше на разговор не ходила – просто кормила Асю, покупала ей одежду и школьные принадлежности, новые ботинки, которые не жали.
– Это мне?
– Тебе.
– Насовсем?
– Насовсем.
Она не спрашивала у Аси про маму. Знала, что та иногда уходит – проведать, накормить. Иногда ночевала там, иногда приходила заплаканная:
– Она не узнала меня. Опять не узнала.
Нина гладила её по голове и молчала. А однажды Ася пришла и сказала:
– Мама в больнице.
Нина отложила ложку.
– Какой больнице?
– Настоящей. Не клиника. Её забрали. Соседи вызвали.
Нина смотрела на неё и не знала, что сказать. Ася не плакала. Просто стояла и смотрела в пол.
– Её теперь лечат?
– Не знаю. Наверное.
– Это хорошо?
– Не знаю.
Нина обняла её.
– Всё будет хорошо, – пообещала она.
Сын позвонил в начале марта. Нина смотрела на экран телефона и не верила глазам.
– Мама, привет.
Голос был напряжённым, деловым. Нина молчала, не знала, что сказать.
– Мама, ты слышишь?
– Слышу.
– Таня в больнице. Ничего страшного, операция плановая, но ей нужен покой. Мы хотели попросить: возьмёшь Настю на пару недель? Я не могу – работа, а Таня…
Нина слушала и не верила. Год. Целый год они не давали ей видеть внучку. А теперь – «возьмёшь».
– Конечно, – сказала она. – Привози хоть сейчас.
Они приехали через три часа. Настя за год вытянулась, была всё такой же бледной и худой. Нина не смогла скрыть слёз, когда увидела её. Сын топтался в дверях, прятал глаза. И тут в коридор вышла Ася.
– Кто это? – удивился он.
Нина пожала плечами.
– Это Ася. Она у меня временно живёт.
– Что значит живёт? – не понял сын.
– То и значит.
– Ты украла её, что ли?
– Господи, Кирюша, ты о чём говоришь?
– Ничего она не крала! – встряла Ася. – Это я у неё деньги украла. А она меня простила.
– Так… – протянул сын. – Мама, давай поговорим без свидетелей.
Они вышли в подъезд, оставив девочек одних. Нина объяснила сыну ситуацию – коротко, без подробностей. Сын слушал, и лицо у него становилось всё более чужим.
– То есть ты взяла в дом какую-то беспризорницу? Которая у тебя же деньги украла?
– Она ребёнок.
– Она воровка. Мама, ты вообще думаешь, что делаешь? Тут Настя. А если эта… Если она что-то сделает?
– Она ничего не сделает.
– Ты не можешь этого знать! Я не оставлю Настю здесь, пока эта тут, – сказал сын. – Выбирай, мама. Или она – или мы.
Нина молчала.
Она смотрела на сына – взрослого мужчину, которого растила одна. Думала о внучке Насте, которую любила так, что это было почти физически больно. Думала об Асе, которой просто некуда было идти. И думала о том, что выбор, который ей предлагают, – это не выбор.
– Я не могу её выгнать, – сказала она.
– Не можешь?
– Не могу.
– Почему? – сын почти кричал. – Почему ты выбираешь чужого ребёнка вместо своей внучки? Вместо своей семьи?
В этот момент дверь в квартиру открылась: Ася вышла в куртке и с рюкзаком.
– Я пойду, – сказала она. – Не буду создавать вам проблем.
– Никуда ты не пойдёшь, – сказала Нина. – Твоя мама в больнице, ты не можешь жить одна.
– Могу. Я уже жила так.
И тут дверь снова открылась – это уже Настя вышла, глянула на отца и сказала:
– Пап, если что, там всё слышно. Не надо Асю прогонять. Пусть живёт. У неё мама тоже в больнице, куда она пойдёт?
Нина с трудом сдержала слёзы: всё же не такая у неё плохая невестка, раз смогла такую хорошую девочку воспитать. Это она, наверное, где-то ошиблась, раз собственный сын готов выгнать ребёнка на улицу.
Кирилл нахмурился и сказал:
– Ладно, делайте, что хотите. Только мяса ей не давай, мы его не едим, помнишь?
– Помню, – ответила Нина. – Обещаю, что не буду.
Кирилл уехал. Девочки быстро договорились и начали что-то двигать в комнате. А Нина взяла телефон и написала Тане: «Привет, ты как? Кирилл сказал, что ты в больнице. Нужна какая-то помощь? Не переживай, я Насте не буду давать колбасу и курицу, буду чечевичные котлеты делать». Перечитала и отправила. А через минуту пришёл ответ: «Мама Нина, я беременна. После стольких лет, представляете? Простите меня, пожалуйста. И спасибо за Настю».
Тут Нина уже не смогла сдержать слёз, так что Насте с Асей пришлось её успокаивать. А Нина обнимала обеих девочек и думала: круг разомкнулся. Теперь всё будет хорошо.
