Ира вышла замуж в тридцать два года – не то чтобы поздно, но родственники за спиной шептались на свадьбе:
– Ну, в её возрасте особо не приходится выбирать – хорошо, что не алкаш и не альфонс, а что ребёнок есть, это даже хорошо – можно одного общего родить и успокоиться.
Познакомились они как в каком-нибудь романе прошлого века: в библиотеке. Ира там работала уже больше десяти лет и работу свою любила. Она вообще любила книги больше, чем людей, – не потому, что люди были плохие, а потому, что книги не уходили. Они стояли на полках и ждали, когда их возьмут. Люди же приходили и уходили, надолго не задерживаясь в её жизни.
Сергей, в отличие от остальных, остался надолго. В библиотеку он пришёл взять книгу про Карлсона. Не для себя, конечно, – для сына. Был февраль, он стоял в мокром пальто, с каплями на очках – такой нелепый и милый, что Ира не могла не улыбнуться. Она нашла ему книгу. Он поблагодарил и ушёл. Через неделю вернулся за другой. Потом ещё за другой. А потом позвал её на свидание.
Он был старше Иры на девять лет. В нём не было ничего лишнего: ни громких слов, ни резких движений, ни суеты. У него был сын, пятилетний Тёма, а ещё у него была бывшая жена – певица, которая уехала в Москву делать карьеру и делала её успешно, судя по клипу, который Тёма смотрел каждый вечер.
Ире этот клип не нравился: в нём женщина в длинном серебристом платье шла по набережной, пела о чём-то тоскливом, и ветер развевал её волосы. Тёма садился на диван, поджимал ноги и говорил:
– Пап, поставь.
Сергей ставил. Ира в это время мыла посуду или складывала бельё, и ей казалось, что квартира наполняется чужим дыханием. Женщина на экране была красивая, талантливая, и каждый вечер, когда Тёма просил поставить клип, что-то в Ире сжималось, как будто её аккуратно, но твёрдо выставляли за дверь. Нет, Сергей о бывшей жене не вспоминал, а вот мальчик только и говорил, что о маме.
– Не расстраивайся, – говорил Сергей. – Ему просто нужно время.
Ира ждала. Ей казалось, что вот-вот, ещё немного, и стена между ней и Тёмой рухнет. Она узнала о нём всё, что только можно было узнать: что он не любит лук, боится темноты, может часами сидеть на подоконнике и смотреть во двор на то, как выгуливают собак, и что в эти минуты его лицо делается взрослым и печальным. А ещё она узнала, что он никогда не плачет. Никогда. Даже когда падает и разбивает коленку. Он просто сжимает зубы и терпит.
– Почему ты не плачешь? – спросила она однажды.
Он посмотрел на неё и сказал:
– Плачут только маленькие. А мама сказала, что я большой.
Ему было пять лет. Ира почувствовала, как что-то в груди сжалось. Она хотела обнять его, но не решилась. Она боялась, что он отстранится, ведь она – не его мама.
Она старалась. Готовила сырники по утрам – Тёма любил сырники, покупала ему книжки про собак, которых он так любил, водила его в бассейн по субботам и учила его завязывать шнурки.
Однажды она купила ему конструктор – большой, дорогой, с настоящими болтиками, с инструкцией на сорока страницах. Он обрадовался, собирал его два часа, сидя на полу, высунув язык от усердия. Ира сидела рядом и подавала детали. Она чувствовала себя нужной.
Когда домик был готов, Тёма вскочил и закричал:
– Пап, смотри, что я собрал!
Ира сидела на полу, среди рассыпанных болтиков, и чувствовала, как внутри неё что-то тихо трескается. Она подарила ему конструктор. Но пошёл он к отцу.
Она действительно была настроена любить его как своего. У неё не было пока своих детей, и она полагала, что любовь – это как тесто: если долго месить, оно поднимется. Она месила – полгода, год, полтора. Ира научилась делать вид, что не обижается. Когда Тёма просил поставить клип, она не уходила в другую комнату – сидела рядом, смотрела на женщину в серебристом платье и думала: я не хуже. Просто я другая.
Про ребёнка она заговорила первой. Время шло, и ей казалось, что если не сейчас, то никогда. Она чувствовала, что внутри неё тикают часы, и ребёнка нужно родить сейчас, пока осталось хотя бы немного времени.
Сергей на это сказал:
– Ира, давай подождём. Тёма ещё не адаптировался. Ему нужно время.
– Сколько времени?
– Ну, год. Может, два.
Ира не стала спорить. Она вообще редко спорила – не умела. Но внутри у неё что-то затвердело, как застывший воск. Она подумала: если я подождала два года, подожду ещё два.
Но ждать не получалось: она смотрела на младенцев, и внутри всё наливалось приятной тяжестью. А потом пошла на медосмотр, и врач сказала:
– Вам срочно надо родить, у вас спайки. Потом может быть поздно.
Ира снова пошла к мужу, а он сказал:
– Глупости всё это. А даже если и не родишь – у нас есть Тёма, разве этого мало?
Она ушла в тот же вечер. Собрала сумку – не вещи, а так, самое необходимое: зубную щётку, свитер, паспорт, книгу, которую читала. Сергей не понимал, почему она так поступает, а Ира не могла ему объяснить. Он не стал её останавливать, потому что был гордый. Наверное, думал, что Ира перебесится и вернётся.
Ира вернулась в свою старую квартиру. Она думала: я могла бы вернуться, могла бы позвонить и сказать: прости, я погорячилась. Но она не звонила. Она тоже была гордой.
Через три недели Ира поняла, что беременна. Она сидела в туалете, держала в руках тест с двумя полосками и не могла понять, что чувствует. Радость? Страх? Пустоту? Она думала: я так хотела этого! Почему же совсем нет радости?
Ира не сказала ему. Не потому, что мстила, – просто не было слов. Он не звонил, она не звонила. Это была не ссора, а тишина, и в этой тишине было что-то окончательное, как в закрытой книге.
Она ходила на работу, смотрела на себя в зеркало и видела женщину, которая ещё не решила, кто она теперь. Временами она думала: я скажу ему. Потом: нет, не скажу. Потом снова: скажу. Это было похоже на качели – вверх-вниз, вверх-вниз, и от этого начинало мутить. И не только от этого, конечно.
Вечерами Ира читала книжку про беременность и узнавала, что у ребёнка уже есть сердце, что он размером с горошину, что он слышит её голос. Она говорила с ним шёпотом:
– Ты слышишь меня? Я тебя уже люблю.
Она не знала, что будет дальше. Она вообще ничего не знала. Она просто жила – день за днём, час за часом, – и в этой жизни было что-то очень простое и очень важное: она была не одна. Внутри неё был кто-то, кто ещё не знал, что мир – это не только тепло и темнота.
Через месяц позвонил Сергей. Голос был чужой – высокий, сдавленный, как будто он говорил через силу.
– Ира, Тёма потерялся. Мы гуляли с ним в парке, и пока я покупал сахарную вату, он пропал.
Она не помнила, как оказалась в парке. Помнила только, что бежала – по аллее, мимо пруда, мимо детской площадки, мимо людей, которые сидели на скамейках и ели мороженое. Сергей стоял у входа, бледный, с телефоном в руке. Он говорил в трубку: «Да, семь лет, в синей куртке».
– Я отвернулся на секунду, – оправдывался он. – Всего на секунду.
Они искали час, может, два. Парк был большой, с оврагами, с кустами, с заброшенной детской железной дорогой. Ира заглядывала под каждую скамейку, в каждый куст. Она кричала:
– Тёма! Тёма!
И в этом крике было столько всего – и страх, и злость, и нежность, – что она сама себя не узнавала. Она думала: если я найду его, я всё исправлю. Я всё сделаю по-другому. Я не буду обижаться, не буду ждать – я просто буду рядом.
Его нашли охранники парка – привели, грязного и зарёванного. Тёма, увидев Иру, вдруг расплакался и побежал к ней.
– Ира, – закричал он. – Ты вернулась!
– Я вернулась, – подтвердила Ира. – И больше никуда не уйду.
Она обнимала его, и в этот момент ей казалось, что она держит что-то очень хрупкое и очень важное – не ребёнка, а саму возможность быть рядом.
– Ира, – сказал Сергей. – Прости меня. Я был неправ. Возвращайся, нам тебя очень не хватает.
– Я беременна, – сказала она.
Он замер. Тёма оторвался от её куртки и посмотрел на неё снизу вверх.
– А кто родится?
– Не знаю ещё.
– Хочу сестрёнку, – сказал он серьёзно. – Я буду возить её в коляске.
Ира посмотрела на Сергея. Сергей посмотрел на неё. В парке пахло сиренью и мокрой землёй. Где-то играла музыка – какая-то чужая, неважная. И Ира подумала: я никогда не стану ему мамой. Но это не значит, что мы не сможем любить друг друга.
Она не стала ему мамой. Но Тёма однажды сказал ей:
– Ты не мама, но я тебя люблю.
И этого было достаточно.
