Рюкзак Кристина поставила в прихожей аккуратно, к самой стене, и подвинула носком кроссовки, чтобы не мешал двери. Так ставят вещь, которую собираются оставить.
Марина Ивановна посмотрела на этот рюкзак и всё поняла — раньше, чем кто-то успел открыть рот.
— Ой, а у вас прохладненько, — сказала Кристина, оглядывая коридор. — Кондей?
— Кондиционер в зале.
— А в комнатах?
— В комнатах вентилятор.
Свекровь, Валентина Ильинична, уже разувалась, придерживаясь за стену, — в льняном костюме, с той очень прямой спиной, которую держат женщины, заранее уверенные, что правда за ними. На руках у Кристины сидел Тимоша, три года, кудрявый, сонный, с соской в кулаке.
— Ставь чайник, Мариночка, — распорядилась свекровь. — Мы ненадолго.
Из ванной вышел Сергей — причёсанный, что случалось не каждый выходной, — и как-то слишком радостно поцеловал мать в щёку.
Сели на кухне. Чай, печенье, вишнёвое варенье в вазочке. Тимоша сразу залез под стол и начал выдёргивать половичок из-под ноги Марины Ивановны.
— Тима, не надо.
— Он играет, — сказала Кристина, не отрываясь от телефона.
Валентина Ильинична сложила руки на столе, как учительница перед разбором контрольной.
— Марина. Мы посоветовались всей семьёй и решили: девочку надо спасать.
— Какую девочку?
— Кристину нашу. — Свекровь кивнула на внучку. — У неё с Артёмом всё кончилось, он ей ни копейки не даёт. Сидит в Волгодонске с ребёнком, снимала комнату — хозяйка выставила, квартиру продаёт. Работу здесь мы ей уже нашли, в магазине на Стачки, график удобный. Осталось малое.
— Малое, — повторила Марина Ивановна.
— Прописать её. И Тимошку. У тебя ведь комната пустая стоит. Всего на полгодика, ну на год максимум. Пока девочка на ноги встанет.
Стало тихо. Только Тимоша шуршал под столом, а из дальней комнаты донеслось протяжное «а-а-а».
Марина Ивановна встала, налила в поильник воды и ушла в комнату. Отец сидел в кресле у окна, повёрнутый лицом к телевизору, где беззвучно бегали футболисты. Она поднесла трубочку к его губам, он пил, глядя на неё одним живым глазом, и за эти двадцать секунд она успела додумать всё до конца.
Инсульт случился в апреле. Отец, Иван Петрович, семьдесят шесть лет, вышел утром вынести мусор и упал у бака. Дальше реанимация, две недели тумана, потом отделение, потом фраза врача в коридоре: «Речь восстановится частично. Правая сторона — работайте, но чудес не ждите».
Забрала к себе, а куда ещё. У отца хрущёвка на пятом без лифта, а у неё трёшка на втором. Квартира была её собственная, добрачная: родители оформили дочери к тридцатилетию, когда никакого Сергея на горизонте не было даже в виде силуэта.
Она вернулась на кухню. Села. Сказала:
— Нет.
— Что «нет»? — не поняла свекровь.
— Прописывать не буду.
Сергей крякнул, будто его толкнули в бок.
— Марин, ты вообще слышала, что мама сказала? Ребёнок! Ре-бё-нок! Ему в садик надо, а без прописки не берут.
— Берут. И по месту пребывания берут, и вообще берут. Только дело не в садике.
— А в чём?!
— В том, что комната не пустая. Я её сдаю.
— Как это сдаёшь? — свекровь даже чашку отставила.
— Под сиделку. Папе нужен человек на будни, с восьми до пяти, пока я в клинике. Тридцать пять тысяч в месяц.
Кристина наконец подняла глаза от телефона.
— То есть чужой тётке — можно, а мне, родне, — нельзя?
— Чужая тётка будет мыть, кормить и делать массаж, — сказала Марина Ивановна. — А ты — просить.
Она эту арифметику считала неделю. С калькулятором в телефоне и старым блокнотом, где на первой странице ещё сохранился список продуктов на новогодний стол — из прошлой жизни.
Сиделка нашлась дешевле всех у Людмилы Викторовны из Батайска: пятьдесят лет, медучилище, три года в неврологии, руки как лопаты и голос как у диспетчера. Тридцать пять тысяч за будни. Не наглость, Марина Ивановна это отлично понимала.
А в другом столбике стояло всё остальное. Её зарплата администратора в стоматологии — пятьдесят две тысячи, и это с переработками, а премии в июле не будет, потому что летом народ зубы не лечит, летом народ ест абрикосы и терпит. Отцовская пенсия — двадцать одна. Коммуналка на трёшку с кондиционером, который в июле не выключается, — восемь. Лекарства — двенадцать, и это без физиотерапии, на которую нужны анализы, а бесплатные анализы будут в сентябре.
Сергей приносил в дом… Марина Ивановна честно попыталась вспомнить, когда он последний раз приносил именно в дом, а не «ребята скинулись, я не мог не участвовать». Работал он сутки через трое охранником на складе, и в свободные дни у него было важное занятие: лежать, ждать ужина и объяснять, почему всё плохо.
Не хватало тысяч пятнадцати каждый месяц. А месяцев впереди было много, и все одинаковые.
И тогда она посмотрела в коридор, где справа от ванной была дверь. Двенадцать метров, окно во двор, в тополя, не проходная. Когда-то там стояла швейная машинка и коробки с бабушкиными книгами, а после больницы туда переехал весь хлам. Такую комнату в Ростове, в двух остановках от Западного, сдают за тринадцать-четырнадцать тысяч. Аспирантке. Медсестре из областной. Кому угодно тихому.
Она тогда сказала вслух:
— Вот же оно.
И заплакала от облегчения, тихо, чтобы Сергей не услышал из зала.
Дальше на кухне было то, что бывает всегда: сначала громко, потом обиженно, потом опять громко.
Свекровь говорила про совесть. Про то, что в их семье всегда друг за друга держались. Про то, что Серёженька шесть лет всё в дом несёт, — и от этого Марина Ивановна чуть не засмеялась вслух, но удержалась, потому что смеяться в такую минуту значит подарить им повод сказать «а она ещё и издевается».
Сергей говорил про сердце. Что у неё его нет. Что мать её, царствие небесное, воспитывала не такую. Что люди последним делились, а тут комната стоит и пылится.
Кристина вышла в коридор с телефоном.
Дверь на кухню была приоткрыта, и Марина Ивановна услышала всё — не потому, что подслушивала, а потому что Кристина говорила в полный голос, как говорят люди, привыкшие, что их дела всем интересны:
— Мам, ну договариваются… Да я узнавала уже: садик прямо через двор, там очередь с двух лет, надо сразу вставать, а то до школы просидим. И поликлиника рядом, педиатр хороший, женщины во дворе хвалят. Мам, я к врачу запишусь, как прописка будет. На этой неделе, бабушка сказала.
Марина Ивановна посмотрела на свекровь. Свекровь смотрела на неё совершенно спокойно, с той лёгкой полуулыбкой человека, у которого билеты уже куплены и осталось только объявить остальным.
Тимоше три года. Очередь в садик с двух. То есть попадут они туда, если повезёт, года через полтора. И это, значит, «на полгодика».
— Валентина Ильинична, — сказала Марина Ивановна. — А садик и врача вы когда выбирали? До того, как со мной поговорить, или после?
— А чего время терять? Ребёнку врач нужен.
— То есть вы всё решили, а сегодня приехали меня уведомить.
— Мы приехали по-человечески попросить.
— С рюкзаком, — сказала Марина Ивановна.
Правда вылезла ещё через полчаса, когда Сергей распалился и начал говорить лишнее, как всегда бывает с людьми, которые считают, что громкость заменяет аргумент:
— Да ей жить негде! У неё приставы! Ей ни одна хозяйка не сдаст, у неё долги, займы эти микро, она в них по уши! Ей адрес нужен нормальный! Мы что, племянницу на улицу выкинем?!
— Серёжа, — сказала свекровь.
— А чего Серёжа?! Пусть знает!
Марина Ивановна медленно кивнула. Вот и всё. Не садик, не педиатр, не «встать на ноги». Адрес. Постоянная регистрация в приличной трёшке, откуда человека с малолетним ребёнком потом не вынешь ни быстро, ни дёшево, ни без того, чтобы полтора года ходить по инстанциям и объяснять, почему ты, собственница, такая бессердечная.
— Кристина, — позвала она. — Сколько долгов?
Кристина остановилась в дверях, шмыгнула.
— Тысяч четыреста. С процентами.
— И ты собираешься их отдавать с зарплаты кассира.
— Мне бы прописаться, а там разберусь.
— Вот именно, — сказала Марина Ивановна. — «Там разберусь».
В понедельник в обед она ушла с ресепшена на сорок минут и поднялась на третий этаж того же здания, где сидела юридическая консультация: две комнатки, кактус на подоконнике, прайс, распечатанный на принтере. Юрист оказался парнем лет тридцати, в рубашке с закатанными рукавами, звали Игорь.
Она рассказала. Он слушал, кивал, потом развернул к ней монитор.
— Так. По порядку, а вы перестаньте нервничать. Первое: регистрация — это не собственность. Прописанный человек собственником не станет ни через год, ни через двадцать. Квартира ваша добрачная, личная, при разводе не делится, это статья тридцать шестая Семейного кодекса.
— Мне все говорят: прописка ничего не даёт.
— Даёт, — сказал Игорь. — Не собственность. Право пользования. Смотрите: статья тридцать первая Жилищного кодекса, члены семьи собственника имеют право пользоваться жильём наравне с ним. Вы её вписали как члена семьи — она получила законное основание жить. Захотите выселить — только через суд, если сама не уйдёт. Сама она не уйдёт, потому что уходить ей некуда, вы же сами сказали.
— А ребёнок?
— А ребёнок — самое интересное. Место жительства несовершеннолетнего до четырнадцати лет по закону там, где живут его родители, это статья двадцатая Гражданского кодекса. Мать прописана у вас — значит, и ребёнок прописывается к ней, и вашего отдельного согласия на это уже не спросят. И когда вы пойдёте в суд, суд будет смотреть не только на вас, но и на интересы ребёнка. Часть четвёртая той же тридцать первой статьи: суд вправе сохранить право пользования на определённый срок. Подключится опека. Вы год-два будете жить в своей квартире с людьми, которых не выносите, и платить юристу. Мне, например.
Марина Ивановна помолчала.
— А муж? Он у меня прописан. Он может её вписать без меня?
— Нет. Вписать члена семьи вправе только собственник, статья тридцатая. Ваше заявление, ваша подпись, вы лично или по доверенности. Своих несовершеннолетних детей он бы зарегистрировал без вас, а племянницу — никак.
— А если он будет скандалить?
— Скандалить может. — Игорь пожал плечами. — А юридически он живёт у вас как член вашей семьи. Прекратятся семейные отношения — прекратится и основание, та же четвёртая часть. Не автоматически, через суд, но прекратится. И ещё: если вы кому-то сдаёте комнату, оформляйте письменный договор найма и регистрацию делайте по месту пребывания, временную. Она заканчивается сама, в тот день, который в ней написан. Без суда.
Она вышла на улицу, в июльское пекло, и вдруг поняла, что впервые за три месяца дышит.
Комнату она сдала в тот же вечер. Не аспирантке. Вышло лучше.
Позвонила Людмиле Викторовне и сказала честно:
— Людмила Викторовна, у меня странное предложение. Тридцать пять я платить не могу. Могу двадцать пять и комнату. Двенадцать метров, кровать, шкаф, интернет, окно во двор, кухня общая. Вам же из Батайска ехать два часа в одну сторону?
В трубке помолчали.
— Два двадцать, — сказала Людмила Викторовна. — А по пробкам и три бывает.
— Вот. И договор оформим, всё по-белому, и регистрацию временную сделаю, если надо.
Ещё помолчали.
— Мариночка. Я в четверг могу?
Договор они писали сами, скачали образец, вписали от руки паспортные данные, сумму, срок — одиннадцать месяцев с правом продления, обязанности сторон, отдельным пунктом про регистрацию по месту пребывания.
В четверг Людмила Викторовна приехала с двумя сумками и фикусом. Фикус поставила на подоконник, сумки — в шкаф, а через двадцать минут уже сидела рядом с Иваном Петровичем:
— Ну, Иван Петрович, будем руку поднимать. Раз-два. Не хотите? А придётся. Я упорная, как трактор.
И отец засмеялся. Кривовато, половиной лица, с хрипом — но засмеялся. Марина Ивановна стояла в коридоре, держась за стену, и плакала в кулак, потому что в этой квартире три месяца никто не смеялся.
Сергей вернулся с суток в пятницу утром и обнаружил в коридоре чужие тапочки.
— Это что?
— Это Людмила Викторовна. Сиделка. Живёт в той комнате, договор подписан.
— Ты чужого человека в дом пустила?!
— Я специалиста в дом пустила. С медицинским образованием и справками. Она, между прочим, уже плиту отмыла, чего в этом доме не случалось с Пасхи.
Сергей сел на табурет в коридоре, и лицо у него было такое, будто ему сообщили, что выходные отменили насовсем.
— А Кристина?
— А Кристина пусть снимает, как все.
— Ей не сдают!
— Ей не сдают, потому что она набрала четыреста тысяч и не платит. Серёж, ты правда не понимаешь, что вы затеяли? Вы хотели поставить в мою квартиру человека с приставами и трёхлетним ребёнком, оформить так, чтобы я потом два года не могла ничего сделать, а меня спросить забыли. И когда я сказала «нет», ты назвал меня бездушной.
— Так это ж родня!
— Родня. — Марина Ивановна показала пальцем в сторону комнаты. — Там лежит мой отец, которого я вожу в туалет. Он, по-твоему, кто? Прохожий?
Сергей открыл рот и закрыл. Потом нашёлся:
— Мать говорит, ты нас всех против себя настроила.
— Мать твоя приехала ко мне домой с готовым решением и рюкзаком в прихожей. Она справилась сама, без меня.
Свекровь звонила ещё пять раз. На третьем звонке пробовала слёзы, на четвёртом угрозы — «Серёжа от тебя уйдёт, и правильно сделает!», — а на пятом сказала то, что Марина Ивановна потом долго вспоминала:
— Тебе ж эта квартира от родителей досталась! Не своим горбом! Чего ты в неё вцепилась, как в родное?
— Валентина Ильинична, она и есть родное. Её мои родители всю жизнь зарабатывали. Теперь она кормит того, кто её заработал.
И нажала отбой.
Сергей ушёл через две недели. Не гордо, а как-то бытово: собрал в клетчатую сумку рубашки, зарядки, гантель и зачем-то забрал полотенце с ёжиками, которое она подарила ему в первое их лето.
— Я к Ире пока, — сказал он в дверях. — К сестре.
Марина Ивановна даже не сразу поняла, что её так царапнуло. А потом дошло.
— Погоди. К Ире. У Иры, значит, место есть?
— Ну, диван в зале.
— То есть для брата диван нашёлся, а для родной дочери с внуком — нет. И вы всей семьёй поехали за этим ко мне.
Сергей сопел и смотрел в пол.
— Ты вообще ничего не скажешь?
— Скажу. Выписывать тебя я сейчас не побегу, я не мстительная. Но ты шесть лет жил здесь как в санатории и решил, что санаторий твой. Вот об этом и подумай у Иры на диване.
Дверь щёлкнула. Она не заплакала. Пошла на кухню, где Людмила Викторовна варила протёртый суп, села и сказала:
— Ну вот. Ещё одна комната освободилась.
— Сдавать будете? — деловито спросила Людмила Викторовна.
— Нет. Машинку швейную верну. Я до клиники шила, у меня руки хорошие.
— Ох. А я поясницу мучаю, все халаты коротки. Сошьёте?
— Сошью.
В августе позвонила Кристина. Сама, без бабушки, голос сиплый.
— Тётя Марина… Я не за пропиской, вы не думайте. Я у знакомой в Волгодонске, она мне комнату дала за то, что я её мальчика вечерами караулю. Я спросить хотела. Вы про долги говорили — там правда что-то можно?
Марина Ивановна помолчала.
— Можно. Есть внесудебное банкротство через МФЦ, бесплатно. Только условия: сумма от двадцати пяти тысяч до миллиона, и надо, чтобы приставы производство закончили и вернули документы, потому что взять с тебя нечего. У тебя четыреста — проходишь. Записывай телефон юриста, он объяснит по-человечески и не обдерёт.
— А почему вы… — Кристина запнулась. — Вы ж на нас злитесь.
— Злюсь. Только не на тебя. На взрослых, которые повезли тебя ко мне, как посылку, вместо того чтобы помочь разобраться.
— Бабушка говорит, вы папину квартиру продадите и…
— Бабушка твоя пусть говорит.
В комнате отец сидел у окна. За окном стояли тополя и жёлтый забор того самого садика через двор. Людмила Викторовна раскладывала таблетки по коробочке с делениями и, как обычно, приговаривала:
— Так, Иван Петрович. Утром синенькая, в обед беленькая, вечером две. И не спорьте, я всё равно упорнее.
— У-у, — сказал отец. Что означало «ладно».
А потом поднял правую руку. Сам. Сантиметров на пятнадцать от подлокотника, на две секунды, дрожа всем предплечьем, — но сам.
— Ой! — вскрикнула Людмила Викторовна и уронила таблетки. — Марина! Марина, идите скорее, он рукой!
Марина Ивановна прибежала из коридора, села на пол у кресла и уткнулась лбом отцу в колено.
— Пап. Ещё раз давай. Раз-два.
И отец поднял руку ещё раз.
