Молния на спине платья с противным скрежетом ползла вверх, а я под беспощадными галогеновыми лампами тесной примерочной торгового центра с трудом втягивала живот и обливалась потом.
В шестьдесят один год так себя не ведут.
В этом возрасте женщина обычно планирует посадку озимого чеснока сорта «Любаша», выбирает правильные ортопедические стельки с валиком Зейца или, на худой конец, присматривает недорогой, но приличный санаторий где-нибудь под Кисловодском, чтобы подлечить суставы.
Ткань, плотный, тяжелый креп пудрово-розового цвета, предательски подчеркивала все то, что я последние десять лет привыкла прятать под просторными вязаными кардиганами.
Продавщица, худенькая девочка лет двадцати с пирсингом в носу, поправляла на мне воротник и щебетала про «освежающий оттенок» и «идеальную посадку по фигуре». А я смотрела в зеркало, замечала поплывший овал лица, глубокие тени в уголках губ и чувствовала сухость во рту.
Я собиралась замуж. Во второй раз. Спустя пять лет после того, как я потеряла своего Костю, с которым мы прожили тридцать пять лет.
Ровных, как гладильная доска, и таких же привычных.
Леня появился банально. Просто чинил распределительный щиток на моей дачной улице в августе. У него был старый, потертый брезентовый чемоданчик с инструментами, от куртки слабо пахло машинным маслом и хорошим табаком. А руки оказались на удивление чистыми, с коротко остриженными ногтями.
Мы тогда перекинулись парой слов о скачках напряжения, потом о том, что смородина в этом году совсем мелкая.
А через полгода я поймала себя на том, что жду вечера. В девять ноль-ноль звонил телефон. Я снимала трубку, ставила на плиту чайник, старый, эмалированный, со свистком, который Костя покупал еще в девяностых, и мы говорили.
Одиночество ведь не заявляет о себе громко.
Оно проявляется в том, что ты начинаешь вслух комментировать новости по телевизору или подолгу стоишь у открытого холодильника, просто вслушиваясь в гудение компрессора.
В марте Леня пришел ко мне домой. Наследил в прихожей талым снегом, долго и тщательно вытирал ботинки о жесткий коврик. В руках у него был кулек из газеты «Телесемь», из которого торчали пушистые ветки мимозы, пахнущие холодом и сыростью.
Он положил их прямо на кухонный стол, рядом с моей недопитой чашкой цикория, сел на табуретку, потер колени.
– Тома, давай съезжаться. Хватит уже, а? Смешно ведь в нашем возрасте по телефонам сидеть.
У меня тогда цикорий пролился на клеенку. Темное пятно медленно расплывалось по нарисованным подсолнухам. А когда в апреле он достал из кармана куртки самую обыкновенную бархатную коробочку, я просто села мимо стула.
Хорошо, что Леня успел подхватить под локоть. Пришлось выпить таблетку от давления, в висках стучало так, что закладывало уши.
Рассказать детям оказалось самым сложным. Моим взрослым, благополучным детям. Алене тридцать восемь, Олегу тридцать пять. Ипотеки выплачены, ремонты сделаны.
Они искренне суетились на проводах отца, регулярно звонили, привозили на выходные Максима и Полинку.
Я для них давно превратилась в удобную, безотказную домработницу.
Домработница печет правильные сырники из пятипроцентного творога, штопает детские колготки, сидит с простуженными внуками и не имеет права на собственные желания. Я пригласила их в воскресенье. С утра напекла пирогов, нарезала винегрет, пересолила курицу.
Пальцы не слушались, и полпачки крупной соли просыпалось мимо противня прямо на плиту.
Леня ушел к себе, мы решили, что этот разговор – только мой.
В три часа они приехали. В прихожей сразу запахло Алениными сладкими духами и резким мужским одеколоном Олега. Сели за стол. Звонко стучали вилки о дулевские тарелки с золотой каемочкой. Олег рассказывал про то, как у них на складе зависла партия запчастей. Алена ковыряла винегрет и жаловалась на поборы в родительском комитете.
Я смотрела, как она методично, кончиком вилки, откладывает зеленый горошек на край тарелки, прямо как в детстве, и комкала на коленях льняную салфетку.
– Мне нужно вам кое-что сказать, – мой голос вдруг сел, и я откашлялась.
За окном на проспекте протяжно завыла сирена скорой помощи. Алена замерла. Ложка со звоном опустилась в салатник. Олег перестал жевать.
– Я… В общем, мы с Леонидом подали заявление. В субботу распишемся.
Олег медленно взял со стола хлебный мякиш и начал сосредоточенно катать его большим и указательным пальцами. Алена побледнела, у нее на шее, прямо над воротником блузки, проступили неровные красные пятна.
– Мам, ты… Это шутка какая-то? – Олег не смотрел на меня, его взгляд был прикован к серому катышку хлеба на скатерти.
– Какие шутки. Шестьдесят один год. Мы заявление подали.
– Какое заявление?! – Алена резко отодвинула стул.
Ножка с противным скрежетом проехалась по линолеуму.
– Тебе седьмой десяток! Да как не стыдно? Что вообще… Что сосе… – она осеклась на полуслове, проглотив окончание. – Отец! Пяти лет всего прошло! А ты… в ЗАГС? Платье белое купила уже?
Она дышала тяжело, грудь ходила ходуном. Олег молчал, продолжая скатывать хлеб в идеальный, плотный шарик. Никто не спросил, кто такой Леня, хотя они видели его на даче.
Они смотрели на меня так, словно я только что разбила тяжелую хрустальную вазу, стоявшую в серванте с моего выпускного.
– Платье пудровое, – я стала тщательно, миллиметр за миллиметром, расправлять несуществующие складки на скатерти. – Костю я помню. Все помню. Но я тут, Алена. Я здесь сижу. И мне вечерами так тихо в квартире, что только часы на стене тикают. Леня… Он нормальный. Я не прошу разрешения. Просто… приходите в ресторан. К четырем.
Олег бросил хлебный шарик на тарелку. Встал, одернул свитер.
– Ладно. Дело твое, конечно. Взрослая. Придем, раз надо. Только праздновать тут… нечего. Странно это все, мам. Не по возрасту.
Они ушли быстро, даже не допив чай. Я осталась сидеть перед остывшей пересоленной курицей, глядя на ровную горку зеленого горошка на тарелке дочери.
Вечером в прихожей щелкнул замок, я отдала Лене запасной ключ в прошлый вторник. Я стояла у раковины и с остервенением терла губкой уже скрипящую от чистоты сковородку. Вода лилась зря, счетчик мотал кубометры. Леня прошел на кухню прямо в ботинках. От него пахло морозной улицей и сигаретами.
Он посмотрел на гору чистых тарелок, на мою напряженную спину, подошел сзади и просто завернул кран.
Забрал у меня из рук губку в пене от «Фейри», бросил в раковину. Взял вафельное кухонное полотенце в крупную клетку и начал вытирать мне руки, каждый палец по отдельности, молча и сосредоточенно.
– Чай будешь? – спросил он наконец хрипло. – Или ну его, этот ресторан? Давай просто распишемся, купим торт «Полет», как ты любишь, да на дачу рванем. Печку натопим, дрова сухие есть.
Я посмотрела на его руки с загрубевшей кожей вокруг ногтей, на сбившееся кухонное полотенце.
– Нет, Леня. Ресторан оплачен. Пойдем. Мы не воры, чтобы по углам прятаться.
Неделя тянулась, как застывший мед из прошлогодних запасов. В субботу в ЗАГСе пахло нагретой на солнце мастикой для пола и старыми бумагами. Регистратор, грузная женщина с высокой башней из сильно осветленных волос, монотонно отчеканила текст про «корабль любви и совместный быт».
Мы расписались толстой черной ручкой, стержень которой царапал плотную бумагу акта. Леня был в темном, чуть тесноватом ему в плечах костюме, пах лосьоном после бритья «Нивея».
Кольцо оказалось мне тесновато, с трудом перевалило через отекший сустав.
Я смотрела на свою руку в длинном рукаве розового крепа и пыталась дышать ровно. У меня пульс зашкаливал, а в туфлях-лодочках уже начинало сводить пальцы ног.
В ресторане «Старый дворик» мы сидели за длинным столом, накрытым накрахмаленной белой скатертью. Запах запеченной рыбы мешался с ароматом лимона и укропа. Дети приехали вовремя.
Алена в строгом сером костюме, застегнутом на все пуговицы, Олег в темной рубашке без галстука. Сухое «здрасьте».
Алена сунула мне в руки букет белых хризантем, плотно завернутых в шуршащую прозрачную слюду. Мы сели. Официант, совсем еще мальчишка в белой рубашке с закатанными рукавами, разлил шампанское. Слышно было только, как звенит лед в стеклянном кувшине с яблочным соком.
Олег потянулся к рюмке с водкой, откашлялся, сжимая толстое стекло. Я прикрыла глаза, ожидая дежурных слов про «здоровье молодых», произнесенных плоским, бесцветным голосом.
В этот момент тяжелая деревянная дверь зала с резким скрипом распахнулась настежь.
В проеме показались внуки. Двенадцатилетний Максим и девятилетняя Полинка, которых, видимо, оставили в фойе снять куртки. На них были надеты одинаковые канареечно-желтые футболки, натянутые прямо поверх нарядных рубашек и платьев. У Максима на груди черным маркером криво было выведено: «КОМАНДА НЕВЕСТЫ». У Полинки – «КОМАНДА ЖЕНИХА».
В руках Максим держал портативную черную колонку, из которой на весь зал вдруг грохнул свадебный марш, но сыгранный на электрогитарах, с тяжелыми, бьющими по ушам ударными.
– Ба-а-абушка! – завопила Полинка, проигнорировав упавшую на пол вилку Алены, и понеслась прямо к нашему столу.
Они затормозили около нас. От их волос пахло морозной улицей и детским потом, щеки горели красным.
– Так, граждане, тихо!
Максим нажал кнопку на колонке, музыка оборвалась. Он сунул руку в карман джинсов и достал сложенный вчетверо, мятый тетрадный лист в клеточку.
– Родители, не мешать. Работает комиссия!
Алена открыла рот и подалась вперед, чтобы прикрикнуть на сына, но Олег вдруг положил тяжелую ладонь ей на плечо, вдавив обратно в стул.
– Леонид, – Максим насупил брови, водя пальцем по строчкам на тетрадном листе. – Мы провели проверку. Роутер ты нам на даче в том году настроил криво, вай-фай на втором этаже все равно не ловит. Но!
Он поднял палец вверх.
– Скворечник висит крепко, и шашлык ты жаришь не горелый, как папа. Поэтому кандидатура утверждена!
Полинка вынырнула из-за его спины, уперла руки в бока, глядя на Леню.
– Только два правила! Первое: ты ей покупаешь зефир в шоколаде, а то она сама всегда жалеет денег и берет обычный. И второе: на даче сам таскаешь ведра из колодца, потому что бабушка потом пьет таблетки и охает в комнате, а нам не говорит! Понял?
Леня медленно положил на стол льняную салфетку. Отодвинул стул. Я видела, как дернулся его кадык. Он подошел к Максиму, машинально вытер ладонь о брюки и крепко, по-мужски, пожал мальчишке руку. А Полинку просто подхватил и прижал к своему пиджаку.
Девочка тут же вытащила из кармана длинную картонную трубку и с силой провернула пластиковое основание.
Хлопок оглушил всех. Запахло порохом и жженой бумагой. Облако блестящей золотой фольги взлетело к потолку и медленно осыпалось на стол. Одно блестящее сердечко прилипло прямо к носу запеченной рыбы на блюде, другое спланировало точно в фужер Алены.
Дети подпрыгивали, дурачились, Максим снова нажал кнопку на колонке, включив свою музыку. Им было абсолютно все равно, что нам с Леней на двоих больше ста двадцати лет.
Бабушка улыбается – значит, все идет как надо.
Я посмотрела на дочь. Алена сидела, опустив руки на колени. Она не отрываясь смотрела на скачущую Полинку, потом перевела взгляд на меня. Я сидела вся в этой фольге, в тесном платье, двумя руками вцепившись в край столешницы. Алена вдруг судорожно выдохнула, полезла в сумочку, достала бумажный платок и начала яростно тереть глаза, размазывая черную тушь по нижнему веку.
Олег взял со стола пузатую бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо». Потянулся через стол, налил в бокал сестре, потом мне, капнув немного шипучей пены на белую скатерть.
Поставил бутылку, тяжело оперся кулаками о край стола.
– Да… – он шумно выдохнул, разглядывая пузырьки, поднимающиеся со дна бокала. – Прав Малой. Шашлык у Леонида лучше выходит. Вы это… Мам, дядь Лень. Извините. Мы что-то… застряли. Думали, раз мы твои дети, то у нас монополия на все.
Олег поднял бокал, звонко чокнулся с Лениным фужером.
– Горько, что ли? Мам, чтоб ты всегда улыбалась!
Внуки мгновенно подхватили, застучав черенками тяжелых ресторанных ножей по краям тарелок. Леня повернулся ко мне, от него все так же пахло «Нивеей» и немного – жженой бумагой от хлопушки. Он взял мое лицо горячими, жесткими ладонями и поцеловал. Неловко, быстро, стукнувшись холодным носом о мою щеку.
Я зажмурилась. Золотая фольга шуршала под ногами Полинки, на губах был сладкий вкус яблочного сока и шампанского.
А тесное платье вдруг перестало давить, словно я, наконец-то, смогла вздохнуть полной грудью. автор Даяна Мед
