Сын спал у меня на животе. Я смотрела на мокрое пятно от срыгнутого молока на своем плече и скребла ногтем катышек на байковом одеяле.
Мы едва успели занести мои вещи. Швы дергало так, будто внутри забыли кусок жесткой проволоки. Я стянула пуховик, мечтая только о том, чтобы включить воду в ванной комнате, смыть больничный пот и лечь на чистую простыню.
Телефон зажужжал на тумбочке. На экране высветилось «Тамара Петровна». Из динамика сразу ударило:
– Анька! Ну, приехали? Мы тут у метро стоим. Я, Любка, Колька. Взяли копченой скумбрии на рынке, «Столичную» и торт. Негоже пацана в сухомятку обмывать. Ставьте чайник, едем!
Я перехватила Илюшу поудобнее.
– Тамара Петровна… не надо сейчас. Пожалуйста. Я только пришла. Устала очень, шов болит сидеть, голова раскалывается. Давайте на выходных, когда я немного отосплюсь?
– Ой, шов у нее! – хмыкнула в трубку свекровь. – Я Вадика в поле родила, пуповину серпом перерезала и на смену к станку пошла!
Конечно, как же… Вадим рассказывал, что рожала она в районном роддоме, как и все.
– Мы на пять минут, чисто посмотреть!
Ну что уж тут поделаешь? Пришлось сдаваться.
Попрощавшись со свекровью, я увидела сообщение от мамы: «Анюта, сегодня смена до 16. После смены заеду, бульон сварила, памперсы купила. Дверь не открывай никому, отдыхай».
– Поздно, мама, – усмехнулась я.
Шумно выдохнув через нос, я поправила тугую лямку сползающего бюстгальтера для кормления. Спорить не было физических сил, икры гудели, а перед глазами от усталости плыли серые мушки.
Я просто отвернулась и пошла в комнату, шаркая резиновыми тапочками по линолеуму.
Илюшу я прижимала к себе обеими руками.
Через пять минут в нашу крохотную прихожую, где с трудом расходились мы с мужем, ввалилась толпа. Сразу запахло мокрой шерстью, дешевым табаком и стойким, застарелым перегаром.
Первой вплыла свекровь, за ней шел дядя Вадима Николай Степаныч. За ним пыхтела тетя Люба в бордовом пуховом берете со стразами и какая-то незнакомая грузная женщина с пакетом-майкой. Та сразу по-хозяйски прошла на кухню и начала выставлять из пакета пластиковые контейнеры с салатами.
Тамара Петровна сбросила сапоги, раскидав их по коврику, и прошлепала по ламинату. Сунула Вадиму звенящий пакет.
– На, в холодильник кинь! И не стой ты как пень, рюмки доставай!
В комнате стало тесно. Я сидела на краешке расправленного дивана-книжки, накинув на плечи растянутый свитер Вадима. Илюша заворочался во сне, сжимая крошечные кулачки.
– А ну, покажь пацана! – Тамара Петровна, даже не сняла дутую жилетку и нависла надо мной. – О-о-о! Оно же вылитое я!
– Почему оно? – нервно поинтересовалась я.
– Потому что дите, – отозвалась свекровь.
– Поняла меня? Коля! – заорала она тут же. – Ну похож же, а? На меня-то?
– Ну а как же! – ухмыльнулся дядя Коля. – Как две капли вина!
– О-от… – осклабилась свекровь, сверкнув золотым зубом. – Так я же ж говорю, что оно – копия я.
Ее толстые пальцы с облупившимся бордовым лаком на ногтях потянулись прямо к лицу спящего ребенка. Я отшатнулась, вжалась лопатками в жесткую спинку дивана и закрыла его лицо ладонью.
– Руки, Тамара Петровна! – устало попросила я. – Вы с улицы, в автобусе за поручни держались. Там в ванной мыло с дозатором, идите помойте.
Свекровь застыла с протянутой рукой. Громко цокнула языком, обдав меня запахом мятного «Орбита» вперемешку с утренним пивом.
– Ой, ну какие мы стерильные! – обиженно протянула она.
Но просьбу мою все же выполнила.
Вадим втащил с лоджии тяжелый раскладной советский стол-книжку. Одна ножка у него шаталась, поэтому под нее привычно подложили старый каталог из супермаркета. На клеенку с подсолнухами плюхнули пластиковые контейнеры с салатами из кулинарии, нарезали батон.
В центр водрузили две бутылки «Столичной» с закручивающимися крышками.
Забулькало по стопкам. Зазвенело стекло.
Дядя Коля крякнул, занюхал выпитое куском ржаного хлеба и начал во весь голос рассказывать, как у них в гаражном кооперативе по весне прорвало фановую трубу. Вадим сидел на краешке стула, глотал горячительное и вяло ел квашеную капусту, изредка кивая матери.
Я смотрела на кривой шов на обоях, где не сходился рисунок, слушала стук вилок по дешевому фаянсу и считала про себя вдохи и выдохи.
Дядя Коля громко хлопнул мясистой ладонью по столешнице, заканчивая шутку. Подпрыгнули тарелки. Илюша вздрогнул, резко открыл глаза и издал пронзительный, вибрирующий крик, от которого заложило уши.
От этого резкого звука внутри стрельнуло холодом, и на моей серой футболке начали быстро расплываться два темных мокрых пятна.
Я прижала сына к груди.
– Тамара Петровна. Вадим, – обратилась я к обоим сразу, – идите на кухню со столом. Ребенок проснулся. Здесь дышать вообще нечем, окно запотело.
В комнате действительно висел сизый, плотный налет испарений. Стеклопакет покрылся испариной, капли конденсата стекали на пластиковый подоконник. Смесь запахов скумбрии, пота и горячительного стояла стеной.
Свекровь, у которой на щеках под слоем пудры уже проступили багровые пятна от выпитого, с грохотом отодвинула табуретку.
Металлическая ножка противно скрипнула по паркету.
– Чего? На кухню? – она вытерла блестящие от жира губы тыльной стороной ладони. – Я к родному внуку пришла, а ты меня к раковине гонишь, как прислугу? Вадик! Чего она раскомандовалась в чужом доме?
Вадим поперхнулся капустой, закашлялся, торопливо вытирая рот бумажной салфеткой:
– Мам… ну ей кормить надо. Идите на кухню, я сейчас стол перенесу…
– Сиди! – рявкнула тетя Люба, размахивая куском батона с наколотой шпротой, из рыбины капало масло на скатерть. – Маму твою родную обижают, выгоняют, а ты сопли жуешь!
Тамара Петровна тяжело поднялась, опираясь обеими руками о шаткий стол. Бутылка опасно покачнулась.
– Дай сюда пацана, – она грузно шагнула к дивану. – Ты его даже качать не умеешь, трясешь, как куль с картошкой. Дай, говорю, я сама успокою!
Она нависла надо мной. От нее пахло копченой рыбой и крепким спиртом. Ее массивное тело в жилетке перекрыло свет от единственной горящей лампочки в люстре.
Я вцепилась в байковое одеяло так, что ногти продавили фланель, и подтянула колени к животу, чтобы создать физический барьер между ней и ребенком.
– Отойдите. Я сама. Не трогайте его грязными руками.
– Кому сказала! – свекровь ухватилась за край пеленки.
Ее толстые пальцы сжали фланель. Она резко всем весом потянула ткань на себя.
Меня дернуло вперед по дивану. Прострелила острая, рвущая боль от свежих швов, в глазах потемнело, и я невольно разжала локти. Илюша зашелся истошным, захлебывающимся воплем, его крошечное лицо пошло красными пятнами от натуги.
Он оказался зажат, повиснув между моим животом и пуговицами ее жилетки.
– Вадим! Убери ее! Она его уронит! – сорвалась я на хрип.
В горле пересохло, на висках выступила холодная испарина. Вадим вскочил, задев коленкой стол. Табуретка с грохотом рухнула на пол.
Он схватил мать за плечо вязаной кофты:
– Мам, пусти! Пусти, ну ты выпимши, ты уронишь его!
Тамара Петровна резко отпихнула сына свободным локтем в грудь. Тот отшатнулся спиной к дверце шкафа-купе.
– Ах… ты… – выплюнула она, припечатав его крепким словцом. – Я тебя выкормила! А эта… Эта приперлась на мою площадь и еще указывает мне тут!
Дядя Коля тоже поднялся, громко шмыгая носом и вытирая усы ладонью.
– Слышь, племяш, ты жену свою укороти. Чего это она выступает? Мы к ней со всей душой, с подарками, а она еще кривится! Ишь, барыня какая выискалась!
Вадим дядюшку побаивался, он дважды сидел и в нетрезвом состоянии становился буйным. А сейчас на нем висела еще и непогашенная условка за драку. Вадим потупился и промолчал.
Илюша задыхался от крика, его тельце выгнулось дугой. Свекровь трясла его на вытянутых руках вверх-вниз, пытаясь перекричать дядю Колю.
Вадим топтался возле зеркального шкафа, сжимая и разжимая кулаки вдоль швов брюк, но не делая ни шагу вперед, чтобы забрать сына. По телевизору, включенному без звука в углу, шли какие-то новости про уборку снега тракторами.
Опираясь руками о матрас, я заставила себя сесть прямо.
– Положите моего сына на диван, – резко потребовала я. – И пошли вон отсюда. Из моей квартиры. Одевайтесь и выходите.
Тамара Петровна перестала трясти ребенка. Ее глаза расширились, взгляд остекленел.
– Твоей?! – заревела она. – Твоей?! Да ты тут на птичьих правах сидишь! Вадик за эту конуру ипотеку платит! Так, все! Забираем пацана, Любка! Доставай его комбез!
И она решительно направилась в сторону коридора. Тетя Люба засуетилась у пакетов. Я попыталась встать, но боль ударила под ребра такой силой, что я тяжело осела обратно на диван.
В прихожей загремел дверной звонок, длинный, настойчивый. Потом еще раз. Затем послышался встревоженный мамин голос, приглушенный железом:
– Аня! Открой, это я!
Вадим открыл. На пороге стояла моя мама. На ней было зимнее пальто с мокрым от снега меховым воротником, в руках – два прозрачных пакета.
Мама молча поставила контейнер с теплым бульоном на обувную тумбочку. Потом посмотрела на опрокинутую табуретку в комнате, на багровое лицо дяди Коли, на Вадима, вжавшегося лопатками в зеркало шкафа. И на Тамару Петровну, которая стояла посреди комнаты и держала визжащего, багрового Илюшу.
Не снимая сапог, мама шагнула по светлой доске ламината и подошла вплотную к свекрови. Мама тридцать лет работает старшей медсестрой в травматологии.
Она не стала кричать или ругаться, она просто забрала у нее ребенка и отдала мне.
– Куртки надели, – негромко скомандовала мама. – И вышли на лестницу. Быстро!
– Да с чего бы?! – заартачилась свекровь. – Да я, если хочешь знать…
– Мы имеем право! – встрял дядя Коля.
– Быстро! – потребовала мама. – Или я звоню в полицию. Незаконное проникновение в жилище, хулиганство в нетрезвом состоянии, угроза жизни новорожденному. Коля!
Она перевела взгляд на дядю Колю.
– У тебя условка за драку еще не погашена? Участковый обрадуется. Так, все. Выходим. Десять секунд у вас. Время пошло.
Дядя Коля бросил недоеденный хлеб прямо на клеенку и боком-боком протиснулся мимо мамы в коридор. За ним, бормоча что-то себе под нос, потянулась тетя Люба, таща за рукав свою подругу, которая так и не успела доесть салат.
Свекровь посмотрела на сына:
– Э-э-эх ты… – презрительно плюнула она. – Не смог мать отстоять! Ну все! Ноги моей здесь больше не будет!
Они наконец ушли.
Мама сняла пальто, повесила его на вешалку. Потом повернулась и посмотрела на Вадима. Тот так и стоял у шкафа, опустив голову и теребя пластмассовую пуговицу на своей клетчатой рубашке.
– Стол сложи и на балкон вынеси. Клеенку помой с мылом. Окно открой, – бросила мама, забирая у меня ребенка.
Вадим молча кивнул и принялся сгребать со стола пустые пластиковые контейнеры в мусорный пакет.
Мама отмыла кухню, разогрела мне куриный бульон. Я переодела Илюшу в чистый фланелевый слип на кнопках, смазала пупочную ранку ватной палочкой с зеленкой и легла рядом на диван, смотрела, как он спит. В груди больше не тянуло и не ломило.
Я просто смотрела на его вздымающуюся грудную клетку и понимала одну вещь: если кто-то еще раз попытается взять его без моего прямого разрешения, я не знаю, что сделаю.
Может, дойду до кухни и возьму из ящика тяжелый нож для рубки мяса… Эта мысль должна была испугать, но не пугала.
Я провела указательным пальцем по крошечной, горячей ладошке малыша. Он рефлекторно, во сне, сжал мой палец.
Вскоре в спальню тихо зашел Вадим. Не включая свет, он сел на диван, провел рукой по своим волосам, посмотрел вниз, на свои резиновые тапочки.
– Ань… – смущенно начал он. – Я просто… Она всегда так орала. С самого детства. Если с ней спорить, она только сильнее заводится, начинает посуду бить. Я думал, они выпьют по рюмке, поедят салата и сами уйдут. Я не хотел скандала.
И он поднял на меня виноватые глаза.
– Вот что, Вадя, – вздохнула я. – Она больше не переступит этот порог без предварительного согласования со мной. Никаких внезапных визитов с пакетами. Никаких застолий с горячительным. Если она придет, я не открою, ты не откроешь тоже. Если ты попытаешься дать ей дубликат ключей, я в тот же день вызову мастера и поменяю личинку. Мне плевать, чья тут ипотека. Пока я здесь живу, правила такие.
Вадим долго смотрел на потертый узор ворсистого ковра под ногами. Он сглотнул, потом медленно, коротко кивнул.
– Я понял. Спокойной ночи.
С этих пор прошел год. Тамара Петровна сперва звонила, угрожала судами, потом плакала в трубку, потом пыталась передавать через Вадима какие-то подарки.
В конце концов, мы стали встречаться со свекровью раз в месяц на нейтральной территории – в сетевой пиццерии, где не наливают крепкое горячительное.
Свекровь просится к нам домой и утверждает, что все поняла. Но я пока сомневаюсь. Не начнется ли все заново?
