Удар Марина не запомнила. В памяти остался только визг тормозов, мокрый асфальт, отражающий фары встречной фуры. Потом белая вспышка.
Муж увидел Марину уже в реанимации, опутанную трубками. Врач объяснил ему в коридоре: позвоночник повреждён, спинной мозг задет, шансы на восстановление минимальные. «Готовьтесь, что она останется в коляске навсегда».
Данил тогда кивнул, сжал зубы и решил, что будет бороться. Он был из тех, кто верит в упорство. Работал он мастером на мебельной фабрике — делал шкафы, столы, полки, — и привык, что любую кривую доску можно выровнять, если приложить руки и терпение. Ему казалось, что с человеком точно так же. Надо только не сдаваться.
Сын, двенадцатилетний Тёмка, тогда ещё не понимал, что произошло. Он стоял в больничном коридоре и спрашивал шёпотом: «Пап, а мама скоро домой?» Данил гладил его по голове и говорил: «Скоро, сынок».
Марина вернулась домой через два месяца. Квартира встретила её запахом супа, который Данил научился варить за ее отсутствие, и Тёмкиными самодельными открытками на стенах. Она посмотрела на поручни в ванной, которые Данил прикрутил, и ничего не сказала. Только попросила воды.
Первые недели прошли в тумане. Данил оформил больничный по уходу. Он возил жену в клинику на процедуры, делал массаж, покупал специальные тренажёры, читал форумы и статьи, разговаривал с врачами, которые пожимали плечами: «Пробуйте, конечно, но не обольщайтесь». Он не обольщался. Он просто делал.
А Марина с каждым днём становилась всё холоднее. Сначала она просто молчала, сидя в коляске у окна, глядя, как дети во дворе гоняют мяч. Потом начала огрызаться.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она однажды, когда Данил пытался уговорить её позаниматься на тренажёре для ног.
— Что делаю?
— Всё это. Массажи, упражнения. Врач же сказал — бесполезно.
— Врач сказал — мало шансов. Но они есть.
— Ага. Шансы. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Данил почувствовал, как у него сводит челюсть. — Ты в сказки веришь, да? В чудеса?
— Я верю в тебя.
— Лучше бы ты верил в то, что я теперь овощ. Было бы честнее.
Он тогда ничего не ответил. Проглотил. Думал — устала, больно, пройдёт. Но не проходило. С каждым днём становилось хуже. Марина начала искать врагов. Сначала в нём.
— Ты на работе задерживаешься, — сказала она как-то вечером, когда он вернулся позже обычного, потому что заезжал в аптеку за её лекарствами.
— Пробки. И в аптеке очередь.
— Ага. Очередь. — Она смотрела на него в упор, и глаза у неё были колючие, злые. — А может, не очередь? Может, у тебя кто-то есть?
Данил замер с пакетом в руках.
— Что?
— Что слышал. Я же понимаю — жена-инвалид, кому это надо? Наверняка нашёл себе кого-то. Здоровую.
— Марина, ты что говоришь?
— Правду говорю. Ты думаешь, я не вижу, как ты на других женщин смотришь? Думаешь, я слепая?
— Я ни на кого не смотрю. Я на тебя смотрю и на сына.
— Ну да, конечно. — Она отвернулась к окну, и голос у неё стал тихим. — Я тебя не держу, если что. Иди, живи нормально. Зачем тебе это всё?
Он тогда ушёл в ванную, включил воду и стоял, упершись руками в раковину, чувствуя, как внутри всё горит. Он не изменял, даже не думал об этом. Он вообще последние месяцы думал только о том, как её вытащить. А она — вот так.
Потом Марина переключилась на Тёмку.
Тёма был хорошим мальчиком — тихим, немного застенчивым. Он любил маму. Рисовал ей открытки, носил ей чай. Но с каждым днём мама становилась для него всё более чужой.
— Ты почему так долго? — спрашивала она, когда он приносил ей воду из кухни.
— Я… я не долго. Я сразу.
— Сразу? Я тут сижу, жду, а ты там что, мультики смотришь? Я тебе не важна, да?
— Мама, я…
— Что — мама? Ты знаешь, сколько я для тебя сделала? Я тебя родила, я тебя растила, а ты теперь даже воды принести не можешь вовремя?
Тёмка опускал голову, и его глаза наполнялись слезами. Данил, слышавший это из кухни, сжимал зубы и заходил в комнату.
— Марина, он же ребёнок. Он старается.
— А ты не лезь! — взвивалась она. — Это мой сын! Я с ним разговариваю!
— Он и мой сын тоже.
— Ой, ну конечно. Ты вообще дома не бываешь. Тебе же на работу надо. А я тут одна, с ним, в четырёх стенах.
Данил хотел сказать, что он не «не бывает», что он работает, чтобы оплачивать её лечение, массажи, лекарства. Что он каждый день после смены заезжает в магазин, готовит, убирает, делает с Тёмой уроки. Но он промолчал.
Чем дальше, тем хуже становилось Тёме. Марина начала кричать на него по любому поводу. За разбросанные игрушки, за слишком громкий телевизор. За то, что он «слишком медленно ест». За то, что он «слишком быстро вырос» и «стал похож на отца».
— Ты знаешь, что мне сказали в клинике? — спросила она однажды Тёму, когда он присел рядом с её коляской, чтобы показать новый рисунок. — Что я никогда не встану. Никогда. Понимаешь, что это значит?
Тёмка кивнул, хотя вряд ли понимал до конца.
— Это значит, что я всю жизнь буду так. В этой коляске. Ты будешь ходить, бегать, играть с друзьями и тебе будет стыдно за меня. Правда? Скажи честно — тебе стыдно, что твоя мать инвалид?
— Нет, мама, я…
— Не ври! — заорала она, и Тёма вздрогнул. — Я же вижу! Ты думаешь, я не замечаю, как ты отводишь глаза, когда твой отец вывозит меня на прогулку во двор? Как ты стараешься не подходить ко мне при друзьях? Ты думаешь, я не понимаю?
— Мама, я не…
— Ты бы лучше хотел, чтобы я умерла! — выпалила она, и это было как удар. — Да? Признайся! Тебе было бы легче, если бы я не выжила в той аварии!
Тёма заплакал. Просто стоял и плакал, размазывая слёзы по щекам, и ничего не мог сказать. Данил, который как раз зашёл в комнату с чашкой чая для жены, поставил чашку на стол и подошёл к сыну.
— Тём, иди к себе. Иди, сынок.
Тёмка убежал. Марина смотрела на мужа с вызовом.
— Что? Скажешь, я не права?
— Ты не права. — Данил сел на стул напротив неё и посмотрел ей в глаза. — Он ребёнок. Ему двенадцать. Он не должен слышать такое.
— А что он должен слышать? Что его мать калека? Что она никогда не встанет? Это правда! Пусть привыкает!
— Он привыкнет. Но он не должен думать, что он виноват.
— Он и виноват! — Марина сорвалась на крик. — Я ехала с родительского собрания! И вот результат! Я в коляске, а он здоровый!
Данил смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Он устал. Он устал от её криков, от её обвинений, от её ненависти, которую она изливала на них с Тёмой. Он не мог понять, за что она так с ними. Он не был виноват в аварии, Тёмка тем более.
— Марина, — сказал он тихо. — Ты сейчас говоришь ужасные вещи.
— А ты думаешь, мне легко? — она заплакала, но это были злые, колючие слёзы. — Думаешь, мне легко знать, что я больше никогда не смогу ходить? Думаешь, мне легко видеть, как ты устаёшь, как Тёмка плачет? Я всё вижу! И я знаю, что вы меня ненавидите!
— Никто тебя не ненавидит.
— Врёшь! — заорала она. — Ты мне врёшь, Тёма врёт, врачи врут! Все думают, что я не понимаю! Но я всё понимаю! Я вам мешаю! Я обуза! Скажи мне правду — ты хочешь от меня избавиться?
Данил молчал. Он смотрел на женщину, которую любил, которая была его женой, матерью его сына, и не узнавал её. Она была как стеклянный дом, который треснул и рассыпался на осколки, и каждый осколок резал тех, кто пытался к ней подойти.
— Я хочу, чтобы ты перестала кричать на сына, — сказал он наконец.
— Ах, значит, я плохая мать? — она усмехнулась. — Ну конечно. Я же инвалид. Я уже не могу быть хорошей матерью. Я же не могу ничего делать. Только сидеть и смотреть, как вы живёте.
— Марина, прекрати.
— А то что? Ты меня ударишь? Давай! Ударь! Мне уже всё равно!
Данил встал и вышел из комнаты. Он не мог больше это слушать. Он зашёл в комнату Тёмы и увидел, что сын сидит на кровати, обхватив колени руками, и плачет.
— Тём, — Данил сел рядом. — Не слушай её. Она не в себе.
— Пап, — Тёмка поднял на него заплаканные глаза. — А правда, что она из-за меня в аварию попала?
— Нет. — Данил обнял сына. — Нет, сынок. Это не твоя вина. Это просто несчастный случай.
— А почему она так говорит?
— Потому что ей очень больно и она не знает, как с этим справиться. Она вымещает эту боль на нас.
Тёма прижался к отцу и прошептал:
— Я её боюсь, пап. Она так кричит… Я не знаю, что делать. Я стараюсь, но она всё равно кричит.
Данил не нашёл, что ответить. Он думал, что сможет это выдержать. Ради неё. Ради сына. Но теперь он понимал, что если он то и выдержит, сломается Тёмка. И тогда он не сможет себя простить.
Марина кричала на Тёмку каждый день. То за то, что он слишком громко разговаривает по телефону с другом. То за то, что он не хочет сидеть с ней в комнате. То за то, что он «стал каким-то отстранённым». Тёма старался не попадаться ей на глаза, сидел у себя, делал уроки, играл в тишине. Но она всё равно находила повод.
— Ты почему не рассказываешь мне, как дела в школе? — спрашивала она. — Ты меня стесняешься, да? Ты не хочешь, чтобы я знала, что у тебя всё хорошо, потому что я инвалид?
— Мама, я просто не думал…
— Ты никогда не думаешь! Ты только о себе думаешь! Я тут сижу одна целыми днями, а ты даже не заходишь!
— Я заходил утром. Я тебе чай приносил.
— Утром! А сейчас что? Сейчас ты где? С отцом своим шушукаешься? Обсуждаете, какая я плохая?
Тёмка уходил в свою комнату и закрывал дверь. А Марина кричала ему вслед:
— Уходи! Уходи! Всем от меня уйти хочется! Давай! Беги! Ты меня не любишь!
Данил приходил с работы и заставал одну и ту же картину: жена — злая, раскрасневшаяся; сын — тихий, подавленный, с красными глазами. Он пытался поговорить с женой, но она не слушала. Она кричала на него тоже.
— Ты его защищаешь? — кричала она, когда он заступался за Тёму. — Ты его защищаешь, а меня нет? Я страдаю, а вы… вы вместе! Вы против меня!
— Марина, мы не против тебя. Мы с тобой. Мы просто хотим, чтобы ты перестала кричать.
— Ах, значит, я должна молчать? Я должна сидеть тихо и не мешать вам жить? Так, что ли?
— Никто не говорит, что ты должна молчать. Мы говорим, что ты не должна кричать на сына.
— А на кого мне кричать? На себя? Я себя и так ненавижу! Я не хочу так жить!
Она плакала, и Данил чувствовал, как его сердце разрывается между жалостью к ней и злостью. Он не мог её бросить. Она была его женой. Она была матерью его сына. Она была человеком, которого он любил. Но она превратила их жизнь в кошмар.
Однажды вечером Данил вернулся с работы раньше обычного. В квартире было тихо. Слишком тихо. Он прошёл в комнату Тёмки и увидел, что сын сидит на полу, прижавшись спиной к кровати, и плачет. Рядом валялся разорванный рисунок, на котором мальчик нарисовал их семью.
— Тёма, что случилось? — Данил присел рядом.
— Мама… — Тёмка всхлипнул. — Мама сказала, что лучше бы она меня не рожала.
Данил замер.
— Что?
— Она сказала… — Тёмка поднял на него глаза, и в них было столько боли, что Данил почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Она сказала, что если бы меня не было, она бы не поехала на то собрание. И не попала бы в аварию. Она сказала, что я причина всего.
Данил сжал кулаки. Он почувствовал, как внутри него что-то взрывается — что-то, что он сдерживал месяцами. Он встал и пошёл к жене.
Марина сидела в коляске у окна. Она обернулась, когда он вошёл, и на её лице промелькнуло что-то похожее на страх.
— Что? — спросила она. — Опять я плохая?
— Ты сказала сыну, что лучше бы ты его не рожала.
— А что, это неправда? — она вскинула подбородок. — Если бы не он, я бы не поехала на это собрание. Это факт.
— Это не факт. Ты попала в аварию, потому что водитель фуры уснул за рулём. Помнишь? Это не имеет никакого отношения к Тёме.
— Ах, значит, я виновата? — она повысила голос. — Я виновата, что выжила? Я виновата, что теперь в коляске?
— Ты не виновата. Но ты виновата в том, что ломаешь сына. — Данил подошёл ближе. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты кричишь на него каждый день. Ты говоришь ему, что он причина твоих бед. Ты говоришь ему, что лучше бы его не было. Ты понимаешь, что это с ним делает?
— От этого он не станет инвалидом, как я, — закричала она. — А ты не думал, каково мне смотреть, как вы ходите, бегаете, живёте, а я… я не могу даже в туалет сама сходить?
— Я думал и думаю об этом каждый день. — Данил смотрел жене прямо в глаза. — Я возил тебя на реабилитацию, хотя врачи говорили, что бесполезно. Я делал тебе массаж, покупал тебе тренажёры. Я готовил, убирал, стирал. Я делал всё, что мог. Но я не могу больше смотреть, как ты уничтожаешь нашего сына.
— Ах, значит, это я уничтожаю? — она усмехнулась. — А ты святой?
— Я не святой. Но я не кричу на ребёнка, что он должен был не родиться. Ты больна и тебе нужна помощь. Но ты отказываешься её принимать. Ты вымещаешь свою боль на нас. И я больше не могу это терпеть.
— Тогда уходи! — заорала она. — Уходи! Я знала, что ты меня бросишь! Я знала! Все мужики одинаковые! Как только жена заболела, так сразу и ушёл!
Данил не стал спорить. Он развернулся и вышел из комнаты.
Утром он позвонил матери Марины. Та жила в другом районе, в двухкомнатной квартире, которую получила ещё в советские времена. Она никогда не любила Данила, считала, что он «недостаточно хорош» для её дочери.
— Галина Петровна, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Я привезу Марину к вам. Сегодня.
— Что? — голос у неё был резкий, недовольный. — Почему? Что случилось?
— Я не могу больше. Она… она плохо влияет на Тёму. Я не могу это терпеть.
— Ах, значит, ты её бросаешь? — Галина Петровна закричала так, что Данил отодвинул трубку от уха. — Я так и знала! Я знала, что ты её бросишь, как только ей станет плохо! Все вы, мужики, одинаковые!
— Галина Петровна, это не так.
— А как? Как это называется? Ты её бросаешь, предаёшь! Я всем расскажу! Всем! Я скажу, какой ты подлец! Я скажу, что ты бросил жену-инвалида!
— Говорите что хотите, но я не могу больше жить с ней под одной крышей. Она кричит на сына, говорит ему ужасные вещи. Она сказала ему, что лучше бы она его не рожала.
— Ну и что? Она больна! Ты должен её понимать!
— Я понимаю. Но я не могу позволить ей ломать сына.
— Ты — предатель! — закричала женщина. — Предатель! Я так и знала! Я всегда чувствовала, что ты ненадежный!
Данил положил трубку. Он не стал спорить.
Марина сидела в коляске в коридоре.
Данил прошёл в спальню, достал чемодан и начал складывать её вещи. Марина наблюдала за ним, и в её глазах был страх.
— Что ты делаешь? — спросила она. — Что ты делаешь?
— Собираю твои вещи. Ты поедешь к матери.
— Что? — она закричала. — Ты меня выгоняешь? Ты меня выгоняешь из моего дома?
— Это больше не твой дом. Я отвожу тебя к матери, потому что я больше не могу с тобой жить. И Тёма не может.
— Ты не посмеешь! — она попыталась схватить его за руку, но он отстранился. — Ты не посмеешь! Я твоя жена!
— Посмею. — Данил застегнул чемодан. — Я защищаю своего сына.
— А меня? — она заплакала. — А меня ты не защищаешь? Я же твоя жена! Я же больна!
— Я защищал тебя год. Возил тебя по врачам, делал всё, что мог. Но ты не хочешь лечиться. Ты хочешь только кричать и обвинять всех вокруг. И я больше не могу это терпеть.
— Ты пожалеешь! — закричала она. — Я тебе этого не прощу!
Данил не ответил. Он подошёл к коляске, взялся за ручки и покатил её к выходу. Марина попыталась затормозить, схватилась за дверной косяк, но он отцепил её руки и выкатил коляску на лестничную площадку. Она кричала, размахивала руками, пыталась ударить его, но он молча спустил её по пандусу, который сам установил год назад, и подвёз к машине.
— Я тебя ненавижу! — закричала Марина, когда он сел за руль. — Я тебя ненавижу! Ты предатель, подлец!
Данил молчал. Он вёл машину и смотрел на дорогу. Марина кричала всю дорогу — про то, что он её бросил, про то, что он её не любил, про то, что у него наверняка есть другая. Он не отвечал.
Когда они подъехали к дому Галины Петровны, та уже стояла у подъезда, скрестив руки на груди. Увидев машину, она закричала:
— Привёз-таки!
Данил вышел из машины, достал коляску, помог Марине перебраться. Галина Петровна подбежала к ним и закричала:
— Что ты делаешь? Ты что, совсем совесть потерял? Я уже немолода и не смогу за ней ухаживать!
— Я тоже больше не могу, Галина Петровна. Она ломает сына. Я не могу это терпеть.
Он развернулся и пошёл к машине. Марина кричала ему вслед:
— Вернись! Вернись! Ты не можешь так со мной поступить!
Он сел за руль и уехал. В зеркало заднего вида он видел, как Галина Петровна что-то кричит, размахивая руками, а Марина плачет в коляске. Он не оборачивался. Он ехал к сыну.
Тёма ждал его.
— Мама будет жить у бабушки. — Данил присел на корточки, чтобы смотреть сыну в глаза. — Тём, я хочу, чтобы ты знал: ты не виноват. Ни в чём. Ты не причина аварии. И я тебя люблю. Понял?
Тёмка кивнул.
Данил не жалел о своём решении. Он знал, что поступил правильно. Тёмка снова начал улыбаться, начал рисовать. Снова начал приглашать друзей в гости. Он снова стал ребёнком. И это было главное.
