Ухажер (40 лет) пригласил меня на дачу к родителям «отдохнуть», а по приезду вручил ведро и тряпку, чтобы я отмыла дом после зимы
– Держи. Ведро в углу, тряпки на веранде.
Андрей сунул мне в руки оранжевое пластиковое ведро и улыбнулся так, будто протягивал букет роз. Я стояла на пороге дачи в новом платье, с дорожной сумкой через плечо. За спиной – три часа в машине, двести километров пути. И всю дорогу он рассказывал, как мы будем жарить шашлык и гулять у реки.
– В смысле – ведро? – я даже не сразу поняла.
– Ну дом после зимы стоял. Мама говорит, надо помыть. Ты же всё равно тут, – он пожал плечами и ушёл в комнату.
Я смотрела ему в спину. Мы встречались восемь месяцев. Он звал меня на дачу «отдохнуть, побыть вдвоём, познакомиться с родителями поближе». Я ведь поверила каждому слову. Купила платье. Записалась на маникюр. Полночи выбирала, что надеть для первой встречи.
А меня встретили шваброй у порога.
Из глубины дома выплыла его мать. Тамара Викторовна. Шестьдесят четыре года, цветастый фартук, взгляд бригадира на стройке в день сдачи объекта.
– А, приехала. Хорошо. Начни с веранды, там грязи по колено. Потом кухня, две спальни наверху, гостиная. И санузел не забудь, он у нас запущенный.
Она перечисляла комнаты, загибая пальцы, будто диктовала список покупок. Два этажа. Шесть комнат. Я молча держала ведро и слушала.
В прихожей пахло пылью и старым деревом. Где-то наверху тоскливо скрипела половица. Андрей уже сидел в кресле перед телевизором, отец его – рядом. Оба уставились в экран, где гоняли футбольный мяч. Мужчины в доме отдыхали. Женщина приехала работать.
Я поставила сумку на табурет. Пальцы сами сжали холодную дужку ведра. В горле встал ком, но я его сглотнула.
«Ладно, – уговаривала я себя. – Помогу разок. Что мне, трудно? Это же его родители, первое впечатление».
Тогда я ещё не знала, что это было только начало.
* * *
Вода в ведре чернела за пять минут. Я выносила её и набирала снова. Три ведра грязной жижи только с одной веранды – пол тут не трогали, наверное, с прошлой осени.
Платье пришлось снять, осталась в майке. Маникюр сточился об тряпку уже к третьей комнате. Колени горели от холодной плитки. Я ползала по полу на четвереньках, оттирала бурые разводы, а со лба капал пот прямо в ведро. Вода тут же мутнела, и приходилось бежать на улицу за новой.
Прошёл час. Потом второй.
Тамара Викторовна ходила за мной по пятам и проверяла работу. Проводила пальцем по плинтусу, подносила к глазам, морщилась.
– Тут разводы остались. Перемой.
– Я только что вымыла этот угол.
– Значит, плохо вымыла. Переделывай, не ленись.
Я перемывала. Молча. Стиснув зубы так, что сводило челюсть. А она уже шла дальше по коридору, искать новый изъян. И находила, конечно.
В гостиной мужчины вовсю хохотали над какой-то телепередачей. На столике перед ними стояли чай, печенье, тарелка с нарезанным лимоном. Андрей даже головы не повернул, когда я протащила мимо него тяжеленное ведро. Один раз только бросил, не отрываясь от экрана:
– Ты там поаккуратнее с паркетом. Мам ругаться будет.
Я остановилась посреди комнаты. Посмотрела на него долгим взглядом. Он смотрел в телевизор и грыз сухарик.
К четвёртому часу спину свело окончательно. Я уже еле выпрямилась, держась за поясницу, и тихо попросила:
– Можно мне передохнуть? Хотя бы чаю выпить, я с утра ничего не ела.
Тамара Викторовна глянула на меня поверх очков, как на нерадивую школьницу.
– Какой чай, ты ещё спальни наверху не трогала. Закончишь всё – тогда и попьёшь. Молодая, потерпишь.
И ушла на кухню. Я слышала, как она там преспокойно наливает себе чай. Звякнула ложечка о фарфор. Зашуршал пакет с печеньем. А мне даже простой воды никто так и не предложил.
Я стояла посреди гостиной с грязной тряпкой в руке. Пять часов на ногах. В животе урчало – с утра в меня попал только бутерброд на заправке. Ноги гудели, спина не разгибалась, перед глазами плыло.
И тут я поймала своё отражение в большом зеркале. Растрёпанная, мокрая, с тряпкой наперевес. В чужом доме, где меня никто не ждал как гостью. Ждали как уборщицу. Бесплатную.
Что-то внутри меня начало остывать. Медленно, как та чёрная вода в ведре.
* * *
Спальни наверху оказались хуже всего. Пыль лежала серым слоем на подоконниках и комоде, паутина свисала из углов мутными гирляндами. Я мыла окна, протирала пузатые шкафы, выгребала из-под кроватей какой-то засохший хлам – старые тапки, журналы, пустую банку из-под крема. За окном уже густо темнело, в стекле отражалась только я с тряпкой.
Когда я наконец спустилась, Тамара Викторовна разговаривала по телефону на кухне. Дверь была приоткрыта. Я не подслушивала – само вышло, я шла мимо с ведром.
– …ну а зачем нам клинеров вызывать, – весело говорила она кому-то. – Андрюша же девушку привёз. Молодая, шустрая, моет хорошо. Считай, тысяч двенадцать сэкономили. Эти конторы сейчас знаешь сколько за генеральную уборку дерут? Грабёж!
Я застыла в дверях с ведром в опущенной руке.
Двенадцать тысяч. Вот сколько я стоила в этом доме. Вот зачем меня позвали «отдохнуть». Не познакомиться. Не побыть вдвоём у реки. Заменить собой клининговую бригаду. И ни рубля не заплатить.
Тамара Викторовна заметила меня в дверях. Не смутилась ни капли. Спокойно положила трубку и кивнула на ведро.
– Воду в раковину не выливай, трубу забьёшь. На улицу вынеси, под яблоню.
Я не двинулась с места.
– Тамара Викторовна. А вы давно решили, что я приеду к вам убирать?
Она искренне удивилась вопросу.
– Так Андрей же сказал, что девушку свою привезёт. А что не так? Тебе трудно матери его по дому помочь? Не чужие же вроде как.
– Мы с Андреем встречаемся восемь месяцев. Я ему не жена. И уж точно не прислуга.
– Ой, началось, – она махнула рукой и поджала губы. – Все вы поначалу гордые такие. Поживёшь с моим сыном с моё – научишься дом держать да помалкивать.
В этот самый момент в кухню заглянул Андрей. Услышал последние слова матери, поморщился.
– Мам, ну что вы опять начинаете. Марин, ты чего завелась-то? Ну помогла и помогла, делов на копейку.
Я медленно перевела взгляд с одного на другого. Мать и сын. Одинаковые поджатые губы, одинаковое выражение лица. Оба совершенно искренне не понимали, что тут не так.
Пальцы сами собой разжались. Ведро глухо стукнуло о пол. Грязная вода плеснула на чистый, мной же только что вымытый паркет.
И стало очень тихо.
* * *
– Значит так, – голос у меня был тихий, но твёрдый, я сама удивилась. – Я приехала сюда отдыхать. Меня позвали как гостью, познакомиться с семьёй. А встретили как уборщицу за двенадцать тысяч рублей.
– Марин, ну хватит уже, не позорь меня…
– Я не закончила. – Я подняла ладонь, и Андрей вдруг замолчал. – Вам, Тамара Викторовна, нужна не невестка. Вам нужна бесплатная домработница. Так вы её наймите. Двенадцать тысяч – вполне нормальная цена за такой дом. А я, пожалуй, поеду.
Я достала телефон из кармана джинсов. Открыла приложение, вбила адрес, вызвала такси до города. Три тысячи рублей за дорогу. Дорого до слёз. Плевать.
– Ты что, серьёзно? – Андрей вскочил с кресла. – Сейчас же вечер на дворе, какое такси, до города три часа пилить. Не дури, сядь.
– Дури? – я невольно усмехнулась. – Я пять часов на коленях мыла ваш дом. Без еды, без воды, без единого спасибо. А дурила тут, выходит, не я.
Я взяла сумку с табурета в прихожей. Платье запихнула внутрь как попало, прямо комом. Тамара Викторовна стояла в дверях кухни, скрестив руки на фартуке.
– Вот и иди себе. Скатертью дорожка. Андрюша, я ведь тебе говорила – не нашего поля эта ягода.
– Полностью с вами согласна, – ответила я ровно. – Совершенно не вашего.
Ведро я оставила стоять посреди кухни. Полное чёрной воды, с плавающей сверху тряпкой. Пусть теперь сами выносят под свою яблоню.
На улице уже стемнело по-настоящему. Я вышла за калитку и встала у дороги ждать. Прохладный весенний воздух тут же остудил моё разгорячённое лицо. Руки до сих пор пахли хлоркой и чужой пылью.
Через двадцать минут подъехала машина с шашечками. Я опустилась на заднее сиденье, и оно показалось мне мягче перины. Водитель глянул на меня в зеркало.
– На вокзал едем, в город?
– Домой, – выдохнула я. – Просто домой, пожалуйста.
И дача поехала назад, растворяясь в темноте. Маленькая, с единственным горящим окном кухни. Там, на полу, осталось стоять моё оранжевое ведро.
Я выдохнула. По-настоящему, впервые за весь этот бесконечный день. Откинулась на спинку и прикрыла глаза. За окном тянулись тёмные поля, мелькали редкие фонари. Телефон в руке тут же завибрировал – Андрей уже что-то строчил. Я даже не стала открывать. Положила его экраном вниз и стала смотреть на дорогу.
Дома я первым делом залезла под горячий душ. Смыла с себя пыль, хлорку, разводы, весь этот чужой холодный дом. Потом налила себе большую кружку чаю – того самого, которого мне так и не дали. Села на кухне в любимом халате. Тихо. Спокойно. Никто не командует и не проверяет плинтусы. Я всё-таки дома.
* * *
Прошло три недели.
Андрей написал ещё пару раз. Сначала коротко – «ты сильно перегнула». Потом обиженно – «мама из-за тебя расстроилась, давление подскочило». Я не ответила ни разу. Через неделю спокойно удалила его из контактов.
Говорят, Тамара Викторовна теперь рассказывает всем знакомым, какая девушка чуть не досталась её бедному сыну. Истеричка. Дом до конца не домыла, ведро посреди кухни оставила, скандал закатила буквально на ровном месте. Приехала, мол, только нос воротить да характер показывать.
А я сплю спокойно. Впервые за восемь месяцев – по-настоящему спокойно. Маникюр уже отрос, новое платье так и висит в шкафу неношеным. Иногда вспоминаю то оранжевое ведро посреди чужой кухни – и сама не замечаю, как улыбаюсь. Всё-таки правильно, что не осталась.
Меня ведь позвали отдыхать, а сунули в руки тряпку. Я могла промолчать. Домыть до блеска все шесть комнат. Остаться удобной и хорошей. Многие так и живут годами, лишь бы не оказаться в одиночестве.
Перегнула я тогда на той даче? Или правильно сделала, что бросила ведро и просто уехала?
