У них три квартиры — но прописать мать надо было почему-то ко мне. Я поняла, в чём дело
— Ирочка, солнышко, привет! Не разбудила? — голос двоюродной сестры был сладким, как патока, и я сразу поняла, что сейчас будет какая-то просьба.
Я не ошиблась. Зоя, щебеча и перескакивая с темы на тему, сообщила мне новость: они с мужем выходят на пенсию и наконец-то переезжают. В тот самый город у моря, о котором мечтали. Продают здесь все — и свою квартиру, и родительскую. Уже и покупатели есть.
— Мы так счастливы, Ирочка, ты не представляешь! Дети уже там, внуки. У нас там все устроено, несколько квартир купили: и себе, и детям, и даже одна под сдачу будет.
Я слушала этот поток радости и вежливо поддакивала, не понимая, какое отношение к этому имею я. Развязка наступила через пять минут.
— Ирочка, у меня к тебе ма-а-аленькая просьба. Чисто формальность. Ты не могла бы прописать к себе мою маму? Временно. Пока мы там окончательно не обустроимся.
— Прописать? — переспросила я, как будто не расслышала.
— Ну да! Ей же нужна прописка, сама понимаешь, пенсия, поликлиника. А мы тут все продаем. Это ненадолго, чисто формально. Тебе же несложно? Мы же семья.
Я смотрела в окно на серый двор. «Мы же семья». Эта фраза, брошенная так легко, была похожа на ключ, которым пытались вскрыть замок моего дома. Я сразу увидела всю картину целиком, без прикрас. Их «маленькая просьба» была троянским конем. И внутри этого коня сидела не просто прописка, а восьмидесятидвухлетняя тетя Валя, мама Зои.
И я поняла, что ее не просто «пропишут». Ее выпихнут. С чемоданчиком и справкой о прописке. Потому что в их новой, счастливой жизни у моря, в их нескольких квартирах, места для старой матери, очевидно, не нашлось.
— Зоя, я… мне нужно подумать, — промямлила я. Это было единственное, что пришло в голову.
— Да что тут думать-то, Ир? Бумажка и бумажка. Ладно, давай, жду звонка!
Она повесила трубку. А я сидела на своей кухне, и кофе вдруг стал горьким.
Отказать было неловко. Ужасно, до тошноты неловко. Я сразу представляла себе их обиженные лица, разговоры за спиной: «Зазналась Ирка, родственников не признает». Но согласиться было страшно. Прописать в свою квартиру пожилого человека, которому за восемьдесят, — это не просто поставить штамп. Это подписаться под ответственностью. Сегодня — прописка, завтра — «Ирочка, пусть мама у тебя недельку поживет, а то у нас ремонт», а послезавтра — «Ирочка, мы не можем ее забрать, у нее тут врачи, поликлиника, а ты так хорошо за ней ухаживаешь». Я это проходила с собственной бабушкой и знала, что такое уход за лежачим больным. Я знала цену бессонных ночей, запаха лекарств и чувства вины, когда тебе хочется просто сбежать, но ты не можешь.
И самое ужасное — мне было жаль тетю Валю. Она была самым адекватным человеком в их семье. Тихая, интеллигентная, с потрясающим чувством юмора. Когда она приезжала к нам в гости, мы могли часами пить чай и разговаривать обо всем на свете — о книгах, о старых фильмах, о ее молодости. Она пекла невероятные яблочные пироги и никогда, ни разу не позволила себе дать мне совет или покритиковать. Я ее любила.
Именно поэтому мне было так тяжело. Они использовали ее, мою симпатию к ней, как разменную монету.
Вечером я рассказала все мужу. Он сначала тоже не понял всей глубины проблемы.
— Ну, а что такого? Пусть пропишется. Жалко, что ли?
— Паша, ты не понимаешь. Они ее нам оставят. Вот так просто. Привезут и оставят. И мы ничего не сможем сделать. Она будет прописана у нас. И я буду виноватой, если откажусь за ней ухаживать.
Муж нахмурился. Он тоже любил тетю Валю.
— Думаешь?
— Я уверена. У них три квартиры, Паша. Три. И ни в одной нет места для ее мамы. О чем это говорит?
Мы долго сидели молча. Это было наше общее решение, но озвучивать его пришлось мне.
На следующий день я набрала номер Зои. Внутри все сжалось в тугой комок.
— Зоя, привет. Я подумала насчет твоей просьбы.
— Ну наконец-то! — весело отозвалась она. — Я уже в паспортный стол собралась звонить.
— Зоя, я не могу. Прости.
— В смысле, не можешь? — в ее голосе появился металл.
— В прямом. Я не буду прописывать к себе твою маму.
— Да ты… Это же просто формальность! Тебе что, жалко для родной тети?!
— Именно потому, что не жалко, и не буду. Я слишком хорошо отношусь к тете Вале, чтобы участвовать в этом.
— В чем «в этом»?! — почти кричала она. — Ты просто эгоистка! Бессердечная!
— Может быть, — согласилась я. — Но моя семья и мой дом для меня важнее. Пропишите ее в ту квартиру, которую собираетесь сдавать. Или в любую из трех. Прощай, Зоя.
Я повесила трубку, и у меня тряслись руки. Я чувствовала себя последней сволочью. Предательницей, которая отказала в помощи хорошему человеку.
Она обиделась. Смертельно. Через общих знакомых я узнала, что она всем рассказывает, какая я неблагодарная и злая. Мне было все равно. С ними я и так почти не общалась.
Потом позвонила тётя Валя.
— Ирочка, милая, это Валя.
— Здравствуйте, тётя Валь.
— Ирочка, я слышала, Зоя тебе звонила. Насчёт прописки.
Я замерла.
— Да.
— Ирочка, прости её. Она не со зла. Просто переезд, нервы…
— Тётя Валь, я понимаю. Но я не могу.
— Я знаю, милая. Я не прошу. Просто хотела сказать — не обижайся на неё. Она просто… растерялась.
— А вы? Вы хотите с ними переехать?
Она помолчала.
— Хочу. Конечно, хочу. Но я понимаю — я им обуза. У них своя жизнь, а тут я… старая, больная.
— Тётя Валь…
— Всё нормально, Ирочка. Я уже привыкла. Мне бы только не мешать никому.
Она повесила трубку.
Я сидела с телефоном в руках. Хотелось плакать. Мне было жаль тетю Валю. Я не знаю, как сложится ее судьба. Надеюсь, у них хватит совести хотя бы не сдать ее в дом престарелых.
Иногда я думаю: может, я поступила неправильно? Может, надо было помочь? А потом я смотрю на своего мужа, на нашу спокойную, тихую жизнь. И я понимаю, что поступила единственно верным способом. Я спасла свою семью. Да, это было эгоистично. Но иногда эгоизм — это просто другое название инстинкта самосохранения. Одно дело — общаться с хорошим человеком по праздникам. И совсем другое — взвалить на себя ответственность за его жизнь, которую сбросили с себя его собственные дети. И эту черту я, к счастью, успела разглядеть вовремя.
