Сдала квартиру молодой паре с ребёнком-инвалидом. Через месяц они перестали платить — а выселить я их не могла полгода
Когда она сказала «ребёнок-инвалид», я должна была насторожиться.
Но я подумала: бедные люди. Им и так тяжело.
Это была моя первая ошибка.
Я сдавала однушку. После ремонта. Хотела тридцать тысяч в месяц.
Пришла молодая пара. Лет двадцать пять оба. Она — худенькая, бледная. Он — в мятой куртке, небритый.
С ними мальчик. Года четыре. В коляске. Ножки тонкие, взгляд пустой.
— Это Саша, — сказала женщина тихо. — У него ДЦП.
Я смотрела на ребёнка и чувствовала, как внутри всё сжимается.
— Нам очень нужна квартира, — продолжила она. — Мы приехали на лечение. Тут клиника хорошая. Только без прописки нас не берут.
— Прописки? — я насторожилась.
— Ну да. Временной. Только для ребёнка. Чтобы в клинику записаться.
Мужчина молчал. Смотрел в пол.
— На сколько вам квартира? — спросила я.
— На полгода. Курс лечения — шесть месяцев.
Я посмотрела на мальчика. Он сидел неподвижно, голова на бок.
Думала: у них ребёнок такой. Им и так тяжело.
— Хорошо, — сказала я. — Тридцать тысяч в месяц. Первый месяц и залог — шестьдесят тысяч сразу.
Они переглянулись.
— У нас только пятьдесят, — сказала женщина. — Можно внести сейчас, а остальное через неделю?
Я колебалась.
— Ладно. Давайте.
Мы подписали договор. На полгода. С указанием, что я разрешаю временную регистрацию ребёнка.
Подруга Света потом сказала:
— Ты с ума сошла? Ребёнка регистрировать? Его потом не выпишешь!
— Света, у него ДЦП. Им на лечение надо.
— Вот именно. Инвалид. Знаешь, как таких защищает закон?
— Не все же люди мрази, — сказала я. — Они заплатят.
Первый месяц прошёл нормально. Пятьдесят тысяч они внесли сразу. Обещанные десять принесли через неделю.
Второй месяц должен был начаться первого числа.
Я написала им за три дня:
«Здравствуйте. Напоминаю, первого оплата за квартиру».
Ответа не было.
Позвонила. Сбросили.
Приехала сама. Открыл мужчина.
— Здравствуйте, — я улыбнулась натянуто. — Оплата за квартиру. Первое уже прошло.
— Да, я знаю, — он почесал затылок. — Просто у нас задержка по зарплате. На следующей неделе точно отдадим.
— Хорошо. Жду.
Неделя прошла. Денег не было.
Я приехала снова. Дверь открыла женщина.
— А мужа нет? — спросила я.
— На работе.
— А деньги?
Она опустила глаза.
— Извините. Мы сейчас правда в сложной ситуации. Саше лекарства дорогие нужны…
— Понимаю. Но договор есть договор. Тридцать тысяч в месяц.
— Мы знаем. Отдадим. Просто дайте ещё неделю.
Я дала.
Прошло две недели. Денег не было.
Я позвонила. Трубку не брали.
Приехала. Не открыли. Хотя внутри был свет, слышались голоса.
Я поняла: они меня избегают.
Написала в мессенджер:
«Если до конца недели не внесёте оплату — расторгаю договор и выселяю».
Ответ пришёл через час:
«Мы не можем сейчас заплатить. У нас ребёнок болеет. Вы же понимаете».
«Понимаю. Но это не отменяет оплату».
«Вы бессердечная».
Я пошла в суд. Подала иск о выселении за неуплату.
Судья — женщина лет пятидесяти — посмотрела на документы.
— У них ребёнок-инвалид зарегистрирован?
— Да.
— Договор на полгода?
— Да.
— Сколько прошло?
— Два месяца.
Она вздохнула.
— Вы не можете их выселить до окончания срока договора.
— Как не могу? Они не платят!
— Могу посоветовать: подавайте на взыскание долга. Но выселить до истечения срока договора, особенно с ребёнком-инвалидом, который проходит лечение, — нельзя.
— То есть они будут жить бесплатно четыре месяца?!
— Вы можете взыскать деньги потом. Через суд.
Я вышла из зала. Села на лавочку в коридоре.
Думала: я попала.
Позвонила Свете.
— Света, ты была права.
— Что случилось?
Рассказала.
— Я же говорила! — она вздохнула. — Ребёнка-инвалида не выселишь просто так. Закон на их стороне.
— Но они не платят!
— Поэтому нельзя регистрировать никого. Особенно детей. Особенно инвалидов.
— Что мне теперь делать?
— Ждать. Четыре месяца. Потом выселять. И взыскивать долг через суд.
Я ждала. Каждый месяц я приезжала. Просила деньги.
Они говорили:
— Нет денег. Саше нужны на лечение. Извините.
На третий месяц женщина сказала:
— А вы знаете, что мы можем вообще не платить? Закон на нашей стороне.
Я смотрела на неё. Не верила.
— Вы серьёзно?
— Серьёзно. У нас ребёнок-инвалид. Нас не выселят.
— Но я подам в суд!
— Подавайте. Всё равно денег нет.
Вот паршивка! Я развернулась и ушла.
Дома плакала. От бессилия. От злости на себя.
Думала: я хотела помочь. А они меня используют.
Прошло полгода.
Договор закончился. Я подала иск о выселении.
Судья спросила:
— Новый договор заключать будете?
— Нет.
— Хорошо. Выселение через месяц.
Ещё месяц я ждала.
Потом приехала с судебными приставами.
Они собрали вещи молча. Женщина плакала.
— Куда нам теперь идти? У нас ребёнок больной!
Я молчала. Смотрела, как они уносят коробки.
Думала: мне должно быть жалко. Но мне не жалко.
Они прожили семь месяцев. Заплатили только за два.
Я подала в суд на взыскание долга. Сто пятьдесят тысяч за пять месяцев.
Суд встал на мою сторону.
Но денег я не увидела.
Они платили по три тысячи в месяц. Судебные приставы высчитывали из его зарплаты.
Зарплата у него была маленькая. Официально — двенадцать тысяч.
Высчитывали процент. Получалось три тысячи.
Я считала: сто пятьдесят тысяч долга. По три тысячи в месяц. Это четыре года.
Мда…
Квартиру больше не сдаю. Продала.
Купила гараж. Сдаю гараж. Там регистрация не нужна.
Иногда вспоминаю ту женщину. Как она говорила: «У нас ребёнок болеет. Вы бессердечная». И думаю: может, я правда бессердечная?
Но потом вспоминаю: «Мы можем вообще не платить. Закон на нашей стороне». И понимаю: они не жертвы обстоятельств. Они просто научились этим пользоваться.
У них больной ребёнок — это правда. Но это не даёт права жить за чужой счёт.
Я хотела помочь.
А они хотели халявы.
Разница в том, что я думала о них.
А они — только о себе.
Если люди с ребёнком-инвалидом просят временную регистрацию для лечения — это просьба о помощи или способ получить жильё бесплатно? И должна ли жалость отменять здравый смысл?
