— Лена, они приезжают в субботу. Кровать надо освободить.
Елена Викторовна стояла в прихожей и не снимала пальто. В левой руке у неё была сумка с тетрадями, тридцать одно сочинение девятого «Б» на тему «Что значит быть честным человеком», в правой пакет с хлебом и кефиром. Шесть уроков подряд, потом родительское собрание, на котором мама одного из мальчиков сорок минут доказывала, что русский язык её сыну в жизни не пригодится. Ноги гудели, а поясница отзывалась на каждый шаг тупой, тянущей болью, будто в неё вставили раскалённый гвоздь.
— Какую кровать? — спросила она, хотя уже всё поняла.
— Нашу. В спальне. Ну какую ещё. Родители приедут на две недели, им нужно нормальное место. Отцу восемьдесят два, матери скоро восемьдесят. Не на раскладушке же их укладывать.
Она поставила сумки на пуфик и стала медленно расстёгивать пальто. Руки были спокойные, а внутри уже поднималась знакомая волна, которую за тридцать лет она научилась гасить глубоким вдохом. Сегодня вдох почему-то не помогал.
— Коля, давай по порядку. Когда ты узнал, что они едут?
— В прошлый четверг.
— В прошлый четверг, — повторила она. — А мне говоришь в этот, за два дня до приезда.
— Забыл. У нас на заводе сдача цеха, я света белого не вижу.
Николай Петрович прошёл за ней на кухню и сел на табурет, широко расставив колени. Он был крупный, тяжёлый, с седеющими висками и добрыми, как все считали, глазами. Сейчас эти глаза смотрели на неё с обидой человека, которого заранее записали в виноватые.
— Вы с матерью… то есть мы с тобой поспим на матрасе, — поправился он. — Я уже присмотрел, «СпинаКомфорт», двуспальный, с насосом. Две недели, не сахарные.
— Я не буду спать на надувном матрасе.
— Почему?
— Потому что у меня грыжа, Коля. Поясничная. Ты видел снимок, сам возил меня на томографию. Врач написал, жёсткая ортопедическая основа, никаких прогибов, никаких мягких поверхностей. После одной ночи на матрасе я неделю не разогнусь. Ты помнишь, как было у твоей сестры на даче?
Он поморщился.
— Не преувеличивай. Полежишь денёк с грелкой.
— Я не хочу лежать с грелкой. Я хочу ходить на работу.
— Лена, это моя мать. — Он понизил голос, как будто объяснял очевидное. — Я ей уже пообещал. Она спросила про спины, у них у обоих спины, я сказал, что у нас кровать ортопедическая, большая, как раз для таких. Они едут обследоваться в кардиоцентр, ей надо нормально отдохнуть. Ты же понимаешь.
— Я понимаю. Я не понимаю другого. Почему ты пообещал мою кровать, не спросив меня?
— Она не твоя, она наша.
— Она куплена на мою премию. На ту, что я получила за конкурс педагогического мастерства. Три месяца я готовила открытые уроки, сидела ночами над конспектами, а ты в это время ездил к брату помогать с гаражом. Я на эти деньги не шубу купила и не поездку. Я купила то, без чего не могу спать. И ты это знал, когда мы выбирали «ОртоЛюкс».
— Знал. И что? Мы семья. У семьи нет моего и твоего.
— Тогда почему в семье всё решаешь ты один?
Николай Петрович хлопнул ладонью по столу, не сильно, но чашка в сушилке вздрогнула.
— Вот. Вот оно. Тридцать лет жили нормально, а теперь ты вдруг стала считать, кто что купил. Эгоистка. Ты думаешь только о себе.
Слово повисло над клеёнкой в мелкую клетку. Её называли так и раньше, и каждый раз Елена Викторовна немедленно начинала оправдываться, объяснять, предлагать что-нибудь взамен. Сейчас она просто слушала, как оно звучит, и удивлялась, до чего оно маленькое для такой большой обиды.
— Спальня, Коля, это ещё и наше личное пространство, — сказала она тихо. — Единственная комната, где я могу закрыть дверь. Ты хочешь, чтобы там жили твои родители, а мы лежали на полу в проходе, как гости в собственной квартире?
— Квартира твоя, я помню. Ты мне каждый раз напоминаешь.
— Я ни разу тебе не напомнила. Это ты сейчас напомнил.
Он замолчал, потёр переносицу. На секунду ей показалось, что он услышал. Но он поднял голову, и в лице у него была только досада.
— Я слово дал, Лена. Слово. Что я матери скажу?
— Скажи правду. Что жена больна и кровать нужна ей.
— Ты не больна. Ты капризничаешь.
Тишина после этих слов была густая, с запахом остывшего борща. Елена Викторовна встала, налила в стакан воды, выпила до дна и поставила стакан в раковину. Ничего не ответила. Пошла в спальню и плотно прикрыла за собой дверь.
Спальня была небольшая, с двумя окнами на тополя во дворе. Кровать стояла у стены, застеленная синим покрывалом, которое она когда-то привезла из Суздаля. Реечная основа, матрас средней жёсткости, высокое изголовье в светлой ткани. Елена Викторовна присела на край, осторожно, придерживая рукой поясницу, и погладила покрывало, как гладят задремавшую собаку.
Эту кровать она выбирала два месяца. Ходила по магазинам, ложилась на образцы в пальто, под взглядами скучающих продавцов, читала паспорта на матрасы, спорила с консультантом о пружинах. Когда после конкурса ей выдали премию, Коля сказал, что машине нужна новая коробка передач, и это было разумно, как всегда было разумно всё, что он говорил. Но тогда она впервые за много лет не уступила. Купила «ОртоЛюк» и первые три ночи на нём спала так, как не спала лет десять. Проснулась без боли, лежала и тихо плакала от благодарности к вещи, потому что человеку, который привык терпеть, забота о себе кажется почти чудом.
Он ведь не злодей, думала она. Вот что было труднее всего. Злодея можно возненавидеть, а Колю она любила. Любила его тяжёлые шаги по квартире, его привычку напевать себе под нос, когда он чинит кран, его руки, которые умели всё. Он просто так устроен, что родня для него всегда на первом месте, а она на втором, и он даже не замечает, что идёт по ней, как по ковровой дорожке.
Она вспомнила свою первую зиму замужем. Они копили на дублёнку, она присмотрела бежевую, с мягким воротником. Деньги были отложены, оставалось дойти до магазина. А потом Коля пришёл и сказал, что брату Виктору не хватает на первый взнос за машину, и что дублёнка подождёт, брат женится, ему нужнее. Она кивнула. Подождала. Дублёнку так и не купила. Четыре зимы ходила в пальто с вытертым воротником, и никто не заметил, потому что она сама об этом не заговаривала.
Она вспомнила Анапу. Две путёвки, на двоих, первый настоящий отпуск за пять лет. За неделю до отъезда Анне Дмитриевне стало плохо с сердцем, и Коля поехал к матери, и это было правильно, Елена Викторовна сама сказала ему ехать. Путёвки сдали. Она потом много лет не вспоминала, что море так и осталось в её жизни несостоявшимся.
Она вспомнила ремонт, когда Виктор с женой и двумя детьми прожил в их квартире четыре месяца. Невестка переставила кухонные шкафы по-своему, а Елена Викторовна проверяла тетради на подоконнике в коридоре, потому что за единственным столом шумел чужой телевизор. Вспомнила неоконченную диссертацию о языке русской провинциальной прозы, которую Коля попросил отложить, потому что сестре Галине нужно было помочь с переездом. Диссертация до сих пор лежала в синей папке в шкафу, и Елена Викторовна иногда доставала её и читала первую страницу, как письмо от знакомой, с которой давно перестала видеться.
И самое неприятное было в том, что она сама всё это допустила. Она никогда не говорила «нет». Говорила «ну ладно», «ничего страшного», «потерплю». Её согласие стало в этом доме мебелью, на которую давно перестали обращать внимание. Это была не жертвенность, думала она, а привычка, и привычка эта пахла самоуважением, которого она не замечала в себе много лет.
В половине одиннадцатого Николай Петрович пришёл в спальню. Постоял в дверях, посопел, сел на край кровати, и матрас под ним привычно, едва слышно вздохнул.
— Лен, ну не дуйся. Я погорячился.
— Погорячился, — согласилась она.
— Мама же старенькая. Ты сама всегда говорила, что к старым людям надо с уважением.
— Говорила. И к больным тоже.
— Ну так подумай. Просто подумай. Я тебя не заставляю, я прошу.
Он действительно просил, и в этом была его сила, о которой он сам не подозревал. Он умел просить так, что отказ превращался в предательство. Елена Викторовна смотрела на его широкую спину в клетчатой пижаме, на круглую лысинку на макушке, которую он не замечал, и чувствовала нежность и усталость одновременно.
— Я подумаю, — сказала она.
— Вот и умница. — Он погладил её по руке, и в этом «умница» она расслышала облегчение человека, который решил, что вопрос закрыт.
Он уснул быстро, как засыпал всегда, раскинув руки. А она лежала на своей кровати и слушала, как гудит за стеной холодильник. В три часа ночи, когда поясница привычно заныла, она поймала себя на мысли, которая раньше никогда не приходила ей в голову. Она думала не о том, как уступить и не о том, как договориться. Она думала о том, где можно спрятать кровать.
Мысль была смешная, детская, и Елена Викторовна даже улыбнулась в темноте. Потом улыбаться перестала. Мысль не уходила, а обрастала подробностями, как снежный ком. Есть Михаил Андреевич, учитель технологии, у него «Газель» и племянник Дима, который грузит что угодно и во что угодно. Есть склад «Хранилище-Плюс» в двух кварталах от школы. Есть курсы повышения квалификации в Ярославле, на которые директор Тамара Львовна записывала её уже третий год подряд, а она каждый раз отказывалась, потому что без неё дома всё рухнет.
Она осторожно повернула голову. Николай спал, рот у него был приоткрыт, брови сведены, как у ребёнка, которому снится что-то обидное. Ей стало его жалко, и очень захотелось, чтобы он проснулся и сказал одно простое слово «прости».
Он не проснулся.
Утром он был весел. Пил чай, жевал бутерброд и рассказывал про сдачу цеха. Сообщил, что сегодня останется на ночную, до утра, потому что принимают оборудование, а оттуда поедет прямо на вокзал встречать родителей. Надевая куртку в прихожей, он чмокнул её в щёку.
— Я знал, что ты поймёшь, Лен. Ты у меня не злая.
Она могла сказать. Стояла и держала в руках его шарф, и слова были прямо тут, на языке. «Я ничего не решила». «Ты ничего не понял». Но она протянула ему шарф и сказала только:
— Тепло одевайся.
Дверь закрылась. Она слушала, как он спускается по лестнице, и чувствовала неловкость, ту самую, которую испытывает хороший человек, поступивший не по-хорошему. Она промолчала, а молчание тоже бывает ложью, и она знала это так же твёрдо, как знала, что в слове «жалюзи» нет мягкого знака. «Ну и пусть, сказала она себе. Тридцать лет я говорила вслух, и меня никто не слышал».
В школе она на большой перемене зашла к директору. Тамара Львовна, полная женщина в тяжёлых очках, подняла голову от бумаг и посмотрела поверх оправы.
— Тамара Львовна, курсы в Ярославле ещё актуальны?
— Лена, ты же говорила, что тебе невозможно. Начало в понедельник, три недели. Место освободилось только вчера, у Сомовой дочь рожает. Я думала, ты откажешься.
— Я поеду.
— Что случилось?
— Спина, — ответила Елена Викторовна, и это была правда. — И ещё кое-что.
Директор не стала расспрашивать. Подписала приказ о командировке, протянула ей и добавила, вздохнув:
— Давно пора.
В кабинете технологии, где пахло опилками и клеем, Михаил Андреевич выслушал её, не поднимая глаз от тисков.
— Кровать вывезти и убрать на склад? Лена, за час управимся. Только скажите, что за срочность.
— Не спрашивайте, пожалуйста.
— Не буду. — Он вытер руки о фартук. — У меня три года назад жена на соседей, знаете ли, тоже по-тихому в суд подавала. Потом ходила как цветок после дождя. Так что я вам не судья. Вечером в половине седьмого буду у подъезда.
В обед она позвонила в «Щит-Сервис» и договорилась, что завтра к двенадцати мастер приедет ставить квартиру на пульт. Девушка в трубке спросила, нужна ли замена замка, и Елена Викторовна, помедлив секунду, сказала: «Да, нужна». Положила телефон и долго смотрела на свои руки на фоне зелёного стола. Руки не дрожали. Она с удивлением отметила это про себя, как отмечают погоду.
Вечером Михаил Андреевич и Дима работали быстро, без лишних слов. Дима, худой студент в капюшоне, привычно орудовал шестигранным ключом, и кровать разбиралась на части, как конструктор. Изголовье, боковины, реечная основа, потом тяжёлый матрас, который они вынесли вдвоём, держа с двух сторон, а Елена Викторовна шла сзади и придерживала дверь. Покрывало из Суздаля она свернула сама и положила в багажник отдельно.
— Аккуратнее на повороте, — сказала она, когда матрас задел косяк.
— Не волнуйтесь, Елена Викторовна, довезём, как хрустальный, — пообещал Дима.
На складе их встретил равнодушный мужчина в синем жилете, выдал ключ от бокса на четыре квадратных метра и бланк договора. Елена Викторовна вписала фамилию, адрес, срок аренды один месяц. Рука вывела «Соколова» ровно и чётко, и в этой чёткости было что-то непривычное. Бокс закрыли на навесной замок. Ключ она положила в застёжку внутреннего кармана сумки, рядом с проездным билетом.
Домой вернулась в девять. В спальне было пусто и гулко. На паркете остался прямоугольник чуть светлее остального пола, а в углу лежал забытый Колин носок и стояли её тапочки у стены. Она села прямо на пол, на то место, где была кровать, и стала смотреть на тополя в окне. Было такое чувство, будто из квартиры вынесли не мебель, а целый кусок воздуха, и теперь в ней слышно эхо. Она ожидала радости, а пришла тишина, в которой не было ни победы, ни раскаяния.
В прихожей стояла огромная коробка с надувным матрасом. Курьер привёз её днём, и соседка расписалась за неё. «СпинаКомфорт», двуспальный, с насосом. Елена Викторовна посмотрела на неё и не стала открывать.
Телефон зазвонил в половине десятого. Ира, дочь, сквозь сибирское время, с лишним лёгким шумом на заднем плане.
— Мам, привет. Как ты? Голос какой-то странный.
— Я еду в Ярославль, на курсы. На три недели. Завтра.
— Как это? Ты же никогда… — Ира замолчала. — Мам. Что случилось?
Елена Викторовна рассказала всё, коротко, как рассказывала бы школьный педсовет. Про кровать, про «ты капризничаешь», про Михаила Андреевича и склад. В трубке было слышно, как Ира дышит.
— А папа знает?
— Нет. Он будет знать завтра утром.
— Мам, но это же… Это на тебя не похоже. Ты всю жизнь всё улаживала.
— Вот именно, Ирочка, — сказала Елена Викторовна. — Всю жизнь.
— Я за тебя, — сказала дочь после паузы. — Правда. Но мне будет больно за него. Он же не со зла.
— Я знаю. Мне тоже больно.
Они помолчали, и этого молчания было достаточно, чтобы понять друг друга лучше, чем многими словами.
Спать пришлось на старом диване в гостиной, потому что больше было не на чем. Диван был мягкий, провалившийся посередине, и Елена Викторовна устроилась на боку, подложив под поясницу свёрнутое одеяло. Она знала, что утром заплатит за это болью. И принимала эту плату как плату за дорогую вещь, которую покупаешь с открытыми глазами. Она лежала и думала, что вот так, в сущности, и выглядит психология отношений в её жизни. Один человек платит за всё молчанием, а другой его не слышит, потому что молчание не звенит.
Утром она была готова уже в семь. Серый костюм, который надевала на педсоветы, жемчужные серёжки, лёгкая помада. Волосы уложила в узел, как в день защиты диплома. Поясница ныла, но терпимо, и она, разогнувшись у окна, подумала, что вряд ли хотя бы раз за тридцать лет собиралась на что-нибудь так же сосредоточенно.
Чемодан стоял в прихожей. На кухонном столе лежала прозрачная папка с копией свидетельства о собственности на квартиру, с запиской и с заявлением о расторжении брака, заполненным её рукой. Она писала его вчера ночью, на диване, под настольной лампой, и каждое слово давалось ей с трудом, как первое слово после долгой болезни. Это было не для угрозы. Это было потому, что кризис брака, который она так долго называла «временными трудностями», стал для неё очевидным, как трещина на стене, мимо которой ходишь годами и вдруг замечаешь, что она давно сквозная.
Она заварила чай, села у окна и стала ждать. В половине одиннадцатого во дворе хлопнула дверца такси. Потом голоса на лестнице, шарканье, звонкий старческий голос, который она узнала бы из тысячи.
— Колюша, а лифт у вас всё так же стоит? Я не могу на пятый, у меня одышка.
— Мам, лифт работает. Пап, осторожнее, ступенька.
Ключ в замке повернулся два раза. Дверь отворилась.
Анна Дмитриевна вошла первой, маленькая, круглая, в коричневом пальто и пуховом платке, с клетчатой сумкой, из которой выглядывало горлышко банки. Следом, тяжело опираясь на палку, вошёл Пётр Ильич, высокий, прямой, с седыми усами и той особенной выправкой, которую не сломали ни возраст, ни годы. За ними Николай. Лицо у мужа было серое, под глазами залегли тени, и пахло от него заводом, холодным металлом и бессонной ночью.
— Леночка, родная! — Анна Дмитриевна бросила сумку и обняла её, уткнувшись носом куда-то в плечо. — Как ты похудела. Совсем тебя в школе замучили, ты же у нас вечно с тетрадками.
— Здравствуйте, Анна Дмитриевна. Здравствуйте, Пётр Ильич.
— Здравствуй, Леночка, — сказал свёкор негромко. Он снял шапку, и серебряный ёжик волос блеснул под лампой.
Николай стоял в прихожей, глядя на неё и на чемодан, и лицо его постепенно менялось.
— Лен, ты что, при параде? Куда ты собралась?
— В двенадцать двадцать у меня поезд, Коля. В Ярославль, на курсы повышения квалификации. Три недели.
— Какие курсы? Ты мне ничего не говорила.
— Ты мне тоже много чего не говорил. Например, срок.
Он не ответил. Его взгляд скользнул по её лицу, по чемодану, по папке на кухонном столе, и вдруг Елена Викторовна увидела, как он начинает понимать. Быстрыми, тяжёлыми шагами он прошёл по коридору, толкнул дверь спальни. Остановился на пороге.
В комнате было светло, пусто и тихо. Только прямоугольник на паркете да носок в углу.
— Где кровать? — спросил он, не оборачиваясь.
— На складе. Ключ у меня.
— Какая кровать, Коленька? — Анна Дмитриевна заглянула через его плечо, всплеснула руками. — Вы что, кровать продали? Или в ремонт отдали?
— Мам, подожди.
— Как же подожди? А мы что, на полу? Ты же говорил, что у вас хорошая кровать, большая, ортопедическая. Я Петру Ильичу сказала, мы поедем, хоть по-человечески поспим.
Старушка медленно опустилась на пуфик в прихожей и приложила руку к груди. Лицо её потемнело. Елена Викторовна молча пошла на кухню, налила воды, достала из аптечки капли, отсчитала двадцать в стакан и принесла ей. Это получилось само, рука сделала сама, привычно, как делала бы тридцать лет подряд, и она отметила это про себя с горечью и с чем-то похожим на уважение к собственным рукам.
— Выпейте, Анна Дмитриевна. Дышите медленно.
— Леночка, да что ж ты, — прошептала старушка, принимая стакан. — Мы бы на диване. Мы люди нетребовательные. Я же не знала, что из-за нас вся квартира вверх дном.
— Не из-за вас. Вам я бы с радостью постелила, если бы вы приехали и меня об этом спросили. — Елена Викторовна присела рядом с ней на корточки, придерживая поясницу. — Дело не в вас.
— А в ком же?
— В том, что вам пообещали мою кровать, не спросив меня.
— Лена, — сказал Николай хрипло. Он вернулся из спальни и стоял, упираясь ладонью в косяк. — Не при родителях. Давай поговорим потом.
— При них, Коля. Они приехали сюда, значит, при них и поговорим. Иначе потом будет кто-нибудь пересказывать, и каждый по-своему.
Он сжал челюсти. Пётр Ильич, до сих пор молчавший, прошёл в гостиную, тяжело сел на диван и аккуратно положил палку себе на колени. Выглядел он как человек, который привык смотреть на происходящее до конца.
— Говори, Леночка, — сказал он. — Мы слушаем.
Елена Викторовна поднялась. Спина отозвалась тупым ударом, но она выпрямилась.
— Я не хочу никого обижать. Ни вас, Анна Дмитриевна, ни вас, Пётр Ильич. Вас я люблю. Но у меня поясничная грыжа. Это не каприз, не фантазия и не способ добиться своего. У меня есть заключение невролога, и снимок, и три курса лечения за последние пять лет. Я сплю на ортопедической основе, потому что на любой другой утром не могу встать с постели. Кровать эту я купила на премию, которую получила за свой труд. Это моё здоровье, и мой выбор, и мои деньги. Коля знал всё. И, зная всё, обещал её вам.
— Я не… — начал Николай.
— Обещал, — повторила она ровно. — Мне он сказал в четверг, за два дня. Сказал не спросить, а поставить меня перед фактом. Предложил мне матрас на полу. А когда я отказалась, назвал меня эгоисткой и сказал, что я капризничаю.
В комнате стало слышно, как тикают часы на стене.
— Коля, — медленно сказала Анна Дмитриевна, — ты так сказал?
— Мам, я не так, я…
— Сказал, — подтвердила Елена Викторовна. — Дословно.
— Спина у тебя правда болит? — спросила свекровь. Она смотрела на невестку снизу вверх, прищурившись, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то беспомощное. — Я думала, он выдумывает. Он мне по телефону говорил, что ты жалуешься, а по-настоящему ничего особенного.
— Мам!
— Правда, Анна Дмитриевна, — сказала Елена Викторовна. — Правда болит.
Свекровь опустила голову. Пётр Ильич кашлянул и посмотрел на сына так, как смотрят на человека, которого знают с пелёнок и не узнают сейчас.
— Коля, ты правда пообещал матери чужую постель?
— Это не чужая, это жена…
— Это жена, — кивнул старик. — У неё спина.
Николай беспомощно оглянулся на отца, на мать, на Елену Викторовну. Лицо его вдруг стало совсем детским. Она увидела в нём мальчика, который всю жизнь боялся разочаровать мать, и ей на мгновение стало до боли его жалко. Но жалость эта не остановила её, как не останавливает она учителя, когда ученик плачет над двойкой, а двойка заслужена.
— Лена, ну зачем так? — сказал он. — Ну можно же было поговорить. Ты вывезла кровать, ты оформила какие-то курсы, ты… Это же не по-людски. Ты за моей спиной всё сделала.
— Да, — сказала она. — Это правда. Я промолчала вчера утром, когда ты решил, что я согласилась. И я знаю, что это нечестно. Я не горжусь этим. Но если бы я сказала тебе вслух, ты бы меня не услышал, как не слышал тридцать лет. Ты бы сказал «ну потерпи» и «ты же умница». Я сама тебя этому научила, и мне теперь самой с этим разбираться.
— Это что, из-за кровати? — Он развёл руками. — Тридцать лет вместе, из-за кровати?
— Не из-за кровати. Кровать это последнее, что у меня оставалось своего, и ты и это решил отдать. — Она говорила тихо, но каждое слово будто ложилось на стол. — До этого была дублёнка. Помнишь? Был отпуск в Анапе. Была моя диссертация. Был ремонт, когда у нас жили Виктор с Людой и я проверяла тетради в коридоре на подоконнике. Каждый раз ты говорил «так надо» и «они же родные». Я соглашалась. Но я не вещь, Коля, чтобы меня передавали из рук в руки, как лишний стул, когда кому-то из твоих нужно сесть. Я человек. У меня есть тело, у меня болит спина, у меня есть дом и есть личные границы, которые я тридцать лет сама сдвигала, чтобы всем было удобно.
— Леночка, — Анна Дмитриевна поднялась, держась за пуфик. Подошла к ней, взяла за руку обеими своими сухими, тёплыми ладонями. — Ну ты же умная женщина. Ну что ты. Пожилая женщина просит тебя, а ты уезжаешь. Давай сядем, давай чаю, давай я с Колей поговорю, я его отчитаю как следует. Не уезжай. Мы же семья.
— Анна Дмитриевна, вы просите хорошо, я знаю. И вас я не виню, вы мать, вы за сына. Но сейчас я не могу. Если я останусь, то уступлю, как всегда. А через неделю буду лежать на полу и молчать, а вы же первая будете переживать, глядя на меня. Я не хочу так. И вам не хочу.
— Я тебя, как дочь…
— Вы тридцать лет как мать мне, и я вас как мать, — сказала Елена Викторовна. — Поэтому мне и тяжело вам отказывать.
Свекровь отпустила её руки. Постояла, опустив голову, потом полезла в клетчатую сумку, достала трёхлитровую банку с солёными огурцами, замотанную в полотенце, и неловко сунула невестке.
— Возьми, в дорогу. Свои, с чесноком. Ты любишь.
Елена Викторовна приняла банку. Она была тяжёлая и холодная, и на секунду у неё защипало в горле, потому что в этом нелепом жесте было больше любви, чем во всех сегодняшних словах.
— Спасибо.
— Лена, подожди, — Николай шагнул к ней, понизил голос. — Не надо при них, я прошу. Давай мы сейчас успокоимся, пойдём в кухню. Ты отдашь мне ключ от склада, я привезу кровать обратно, мы всё уладим. Родителей положим на диван, ничего страшного, я просто хотел как лучше.
— Я знаю, что ты хотел как лучше, Коля. В этом всё и дело. Ты всегда хотел как лучше, только для других.
— Ты не можешь так уйти. А что нам делать?
— В двенадцать придёт мастер из «Щит-Сервиса». Поставит квартиру на пульт и сменит замок. К этому времени вам нужно собрать вещи. Я вчера позвонила Галине, оставила сообщение, она пока не ответила. Позвони ей сам. Может быть, она вас примет.
— Ты выгоняешь моих родителей? На улицу?
— Я не выгоняю никого на улицу, — сказала она. — Я ухожу из квартиры, которая принадлежит мне, и ставлю её на сигнализацию. Это разные вещи. На столе в папке заявление о расторжении брака. Подпишешь, когда решишь. И найди, пожалуйста, где тебе жить, потому что двадцать пятого, когда я вернусь, я не знаю, в каком состоянии буду, но жить так, как раньше, не смогу.
— Лена. — Он смотрел на неё и, кажется, впервые за много лет видел. — Ты это серьёзно?
— Я очень давно не говорила так серьёзно.
Пётр Ильич поднялся, опираясь на палку. Подошёл к ней, неспешный, прямой, и остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Леночка, — сказал он. — Я тебе одно скажу. Спина штука серьёзная. Я пятнадцать лет на ней проходил, пока не спохватился. Потом уже поздно было. Ты правильно делаешь, что бережёшь себя.
— Папа! — выдохнул Николай.
— Помолчи, сынок. — Старик говорил спокойно, не повышая голоса. — Мы с матерью пока на диване поспим, не развалимся. А ты поезжай к Галине, потом поговорим. Вы с Леной сами разберётесь, мы не судьи.
Анна Дмитриевна всхлипнула и вытерла платком уголок глаза. Николай стоял между ними, огромный и потерянный, с руками, висящими вдоль тела. Он открыл рот, но слов не было. И Елена Викторовна, глядя на него, подумала, что вот сейчас, в эту секунду, он мог бы всё поменять. Достаточно было сказать «прости». Одно слово. Она бы, возможно, и осталась, хотя сама не знала, осталась бы или нет.
Он не сказал.
— Если ты сейчас уйдёшь, — проговорил он наконец глухо, — можешь не возвращаться.
— Это моя квартира, Коля, — ответила она без злости. — Но я возьму твои слова на заметку.
Она подхватила чемодан. Банка в левой руке оттягивала плечо, и ей вдруг захотелось смеяться от нелепости картины. Пожилая женщина в сером костюме с жемчужными серёжками, с чемоданом и трёхлитровой банкой огурцов уходит из собственного дома. Она могла бы написать об этом рассказ, пронеслось у неё в голове, и она бы озаглавила его иронично. Но не станет.
— Пётр Ильич, Анна Дмитриевна, берегите себя. На кухне в верхнем шкафу чай и печенье. В холодильнике суп. Простите меня, если можете.
Анна Дмитриевна промолчала, только кивнула, и этот кивок можно было понять и как прощение, и как обиду.
У двери Елена Викторовна на секунду остановилась. Хотела оглянуться, но не стала. Она открыла дверь, шагнула на лестничную площадку, и за спиной тяжело, как закрывается крышка, щёлкнул замок.
На лестнице пахло пылью и чьими-то жареными котлетами. Она спускалась медленно, придерживаясь за перила, и ноги её сначала были ватными, а потом стали на удивление лёгкими. Внизу, у подъезда, как раз выходил из машины мастер в синей куртке с чемоданчиком.
— Соколова? Квартира двадцать три?
— Да. Поднимайтесь, вас ждут. Там муж с родителями, они вам откроют, скажите им, что вы по моей заявке. Всё оплачено.
— Понял, — сказал мастер, и в его глазах мелькнуло деловое любопытство, которое тут же спряталось.
Такси она вызвала заранее и оно уже ждало, жёлтое, с шашечками, у соседнего подъезда. Водитель, пожилой мужчина в вязаной шапке, поставил чемодан в багажник, а банку она осталась держать на коленях.
— На вокзал?
— На вокзал.
Когда машина тронулась, она всё-таки подняла глаза. Пятый этаж, их балкон, жёлтая занавеска, которую она сшила пять лет назад. На балконе кто-то стоял. Огромный, неподвижный, прижавший ладони к перилам. Он не махал ей, а просто смотрел, и, наверное, не понимал, что именно сейчас видит. Она не помахала в ответ. Потом такси свернуло за угол, и дом исчез за деревьями.
На вокзале она купила билет в плацкарт, нижняя полка, как просила в кассе. Села на скамейку в зале ожидания и впервые позволила себе почувствовать, как дрожат колени. Это была не слабость и не раскаяние, а просто дрожь после долгого напряжения, как бывает у человека, который нёс тяжёлую сумку и наконец поставил её на землю. Она сидела и смотрела на табло, на людей с чемоданами, на девочку с косичками, которая тащила за собой огромного плюшевого медведя, и не ощущала ничего определённого. Ни радости, ни горя. Только странное, непривычное чувство, будто комната, в которой она жила, вдруг оказалась больше, чем она думала.
Поезд подали за десять минут до отправления. Её место было у окна, на нижней полке, и когда она села, жёсткий поролон приятно подпёр поясницу. Проводница, женщина с усталым лицом, принесла бельё, и Елена Викторовна машинально поблагодарила её, как благодарила бы учеников за вымытую доску.
Телефон завибрировал в сумке, когда перрон за окном медленно поплыл назад, к хвосту поезда. Три сообщения. Одно от Иры. Два от Николая. Она открыла только первое.
«Мам, я с тобой. Позвони, когда доедешь. И не думай обо мне плохо, что я сомневалась. Я просто боюсь за вас обоих».
Елена Викторовна улыбнулась, коротко, одним уголком рта, и убрала телефон. Два других сообщения остались нечитанными. Она не знала, что в них. Может быть, извинение, может быть, упрёк, может быть, просьба вернуть ключ от склада. Она могла бы открыть их сейчас, но ей хотелось сначала доехать до Ярославля, выпить чаю в чужой гостинице и послушать, как звучит её собственная жизнь без чужих голосов.
Поезд набирал ход. За окном потянулись дворы, чужие балконы, бельё на верёвках, огороды с последними кочанами капусты. Банка с огурцами стояла на столике, ещё тёплая от её рук, и в боку у неё виднелась неровная этикетка, написанная от руки, с датой, на которую Анна Дмитриевна заготовила их, наверное, ещё в сентябре, не зная, к чему это приведёт.
Елена Викторовна прислонилась виском к холодному стеклу. Она не знала, вернётся ли двадцать пятого в ту же квартиру и тем же человеком. Не знала, подпишет ли Николай бумагу в папке или порвёт её. Не знала, кто будет прав в глазах дочери, соседок, коллег и той женщины, которой она станет через год. Она не знала, как называют то, что она сделала, выбором или бегством. Знала только, что едет туда, куда решила сама, и что поясница, как ни странно, молчит.
