Детство Любы пришлось на далёкие шестидесятые годы, когда мать и отец вечно ссорились из-за пустяков, и Любу взяла к себе бабушка.
Дарья Петровна поздно стала бабушкой, почти в шестьдесят лет, потому что и сына родила только в тридцать.
В юности она трудилась как пчела на своей фабрике, шила бельё, халаты и разное, а придя домой, приготовив ужин и проверив уроки у сына, встречала мужа с работы, а потом снова садилась за швейную машинку. Из маленьких клочков оставшейся ткани, которую можно было взять с работы, Дарья шила прихватки на продажу и выносила их по выходным дням на местный маленький рынок, где её красивую и недорогую продукцию охотно раскупали.
Вырастив сына, супруги расстались, ушёл к другой муж Дарьи, любивший погулять. Сменил Дашу на более молодую избранницу, мало заботясь о сыне и первой жене.
Валерка отслужил в армии, потом женился, но то ли гены отца сыграли свою роль, то ли слабое воспитание матери и её непомерная доброта, но плохо он жил с женой. Даже родившаяся дочка Люба не скрепила брак, и чтобы девочка не слышала ссор родителей и забрала её бабушка к себе.
Люба полюбила бабушку сильнее всех родных. Она видела, как старается она шить на продажу и бельё, и платья соседкам, да и Любе было всё сшито руками бабушки, начиная от трусов и заканчивая пальто.
Свои пальто бабушка перелицовывала, и таким образом носила десятилетия и зимнее, и демисезонное пальтишко, а уж кофты она умела вязать мастерски и для себя для внучки.
Сын Валерий, правда, помогал матери с огородом. Дом Дарьи Петровны находился в частном секторе городка, где и асфальта даже не было, и дети привыкли играть на грунтовой дороге: машин почти на было на их окраине.
— Ты мне Любку не балуй, — часто повторял Валерий матери, — знаю я тебя, — меня не воспитывала, так девку надо в строгости держать, чтобы потом в подоле не принесла.
— Не ворчи, папаша! – отвечала ему Дарья Петровна, — уж как-нибудь справлюсь. Вы-то ей мало что даёте. Даже денег от вас не дождёшься.
Мать подозревала, что сын со снохой выпивают, сдав дочку ей, и знают, что девочка будет и одета, и обута, и сыта.
Бабушка старалась как могла. Она уже была на пенсии, но трудилась с утра до ночи, как и привыкла. И строго экономила на всём, а главным образом на себе. Носила годами одну одежду аккуратно и так же просила беречь вещи и внучку. Дома было очень скромно, но чисто и всегда прибрано.
На десяти сотках земли бабушка умудрялась вырастить овощи и хранить их всю зиму, перебирая и съедая первым то, что плохо лежит.
Даже седые волосы бабушка не красила, махала рукой на замечания внучки, мол и так похожу, чего возраст скрывать? Дарья Петровна не отказывалась от помощи соседей и знакомых, принимая в дар для себя поношенную обувь или шубу.
— А куда мне ходить, чтобы новое покупать? – объясняла бабушка подрастающей Любе, — я уже старенькая, а вот тебе новое надо. Ты девушкой скоро станешь. Начнут на тебя парни заглядываться. А ты хорошенькая, умненькая, стало быть и одеть тебя следует прилично… А то негоже получится. Стесняться станешь…
Бабушка улыбалась внучке и запевала у печки свои незатейливые песенки:
— Хороша я хороша…
Плохо лишь одета!
Никто замуж не берёт
Девушку за это…
Бабушка начинала смеяться после своего пения, а у Любы сжималось сердце. Она жалела бабулю, видя, что самое лучшее старушка отдаёт ей, своей единственной внучке.
Словно слыша мысли Любы, бабушка отвечала:
— Ты у меня одна единственная, и всё у тебя будет хорошо. Я уж постараюсь. И Господь нам поможет.
Люба только вздыхала.
На дни рождения Дарья Петровна накрывала очень скромный стол из своих домашних заготовок и собственной картошки, превращённой в воздушное горячее пюре в большой тарелке в центре стола.
Солёные огурчики и помидоры, белые маринованные грибы, бочковые солёные хрустящие грузди с ароматом чеснока и укропчика блестели в хрустальных ладьях, используемых только по праздникам.
Горячим были неизменно котлетки, которые бабушка умела делать так, что они были пышными, сочными от лука и красивыми от варёной моркови в них.
— Ну, чего Бог послал! – кланялась бабушка своим гостям.
— А послал он нам неплохо! – радовались гости, поднимая заздравную в запотевших небольших рюмочках.
Любаша после восьмого класса школы выучилась в техникуме на товароведа. Бабушка была очень довольна профессией внучки. А когда появился у Любаши ухажёр, то и вовсе стала молиться за счастье и удачу внучки.
— Самое главное – выйти замуж хорошо, чтобы человек был добрым и трудолюбивым. Если заметишь, что к выпивке он охоч, то сразу беги. Не то всю жизнь себе сломаешь, милая моя… — наставляла бабушка.
Люба слушала бабушку и понимала её заботу, самоотдачу, и бесконечную любовь. Ни отец, ни мать вместе не дали ей и половины того, что она получала от бабушки.
— Ничего ба, — говорила Люба, когда вечерами они сидели у печи, поглядывая на огонёк, — вот получу я диплом скоро, устроюсь работать и стану уже я тебя содержать.
— А муж тебе хороший достанется, — таким же тоном продолжала бабушка, — и родишь ты сына, а потом и дочку. Только бы мне дожить, ведь скоро восемьдесят.
Люба не стала долго гулять. Уж очень хотелось ей и семью завести, и мужа любящего, и самой любить, и детей нарожать. Она устроилась на работу на хлебозавод, вышла замуж за водителя Игоря, влюблённого в неё, и пришли они к бабушке жить, ведь у матери была хрущёвка, а отец давно жил с другой.
— Вот и отлично, какое счастье! Теперь ты главная хозяйка, – хлопотала бабушка на кухне, передавая внучке управление делами, — а я, наконец-то, на пенсию выхожу, на отдых.
— А получится у тебя? – смеялась внучка, — обещай, что будешь отдыхать и слушаться меня. Обещаешь?
— С удовольствием обещаю… Я так боялась, что вы не станете со мной жить, а твой Игорь и не против.
Бабушка теперь больше отдыхала в своей комнате и выходила помочь только по мелочи в огород и сад, и больше посмотреть, как дела, чем что-то делать.
Игорь и Люба начали хозяйничать в доме, завели кур, собаку, а кошек у бабы Даши всегда было две, а то и три.
Вечерами выходила Дарья Петровна посидеть с соседками на лавочке у дома, и видели они, как сдала она, похудела, но глаза её были счастливыми.
— Я как перестала командовать, так и вылезли все мои болячки, так и стала больше хворать, вот отчего это? – удивлялась она.
— От возраста. Организм устал и расслабился, а ты не машина железная, и действительно – пора отдыхать, — говорили ей соседки, — а Люба твоя молодец, добро помнит и тебя обожает.
И верно, на Дарье Петровна была новая покупная трикотажная тёплая кофта, из-под которой виднелся белый воротничок блузки, а на ушах появились серебряные серёжки.
— Никак ты серьги другие надела? – заметили соседки, — откуда взялись?
— Внучка с зятем подарили… — застеснялась Дарья Петровна, — я уж как их просила, чтобы не покупали, а они всё равно заставили надеть…На мои именины купили. Я ведь никуда и не хожу, кроме улицы. А Люба сказала, что даже сюда надо выходить нарядной.
Женщины одобрили слова внучки, а Дарья Петровна вытерла глаза.
— Вот и дожила я до настоящего счастья… И думать не могла, что так она за меня беспокоиться будет. Внученька моя… Делать ничего не даёт, всё сама. В день по три раза давление меряет аппаратом. И к врачу возят, если что у меня кольнёт…
— Всем бы таких внуков, — отвечали соседки, — повезло тебе с Любой твоей.
— Как аукнется, так и откликнется, — заметила одна женщина, — хоть и исключения бывают.
— Думала, что хоть бы мне Любашку вырастить да замуж выдать, а там и умирать можно, — откровенно делилась баба Даша, — а вот теперь и умирать не хочется. Самое время жить!
Люба так заботилась о бабушке, что прожила Дарья Петровна до девяноста трёх лет, успев посмотреть и на правнуков, как мечтала.
Когда не могла уже она выходить из-за слабости на улицу, видели её соседи вечно сидящей у окошка её комнаты. Старушка была опрятной, с брошкой на кофточке и в белом платочке. Люди подходили к ней, здоровались, махали рукой, и бабушка Даша отвечала им наклоном головы, а то и открыв створку окна разговаривала, если тепло было на улице.
— Как ты, Петровна? – громко спрашивали соседки глуховатую Дарью.
— Как королева! – отвечала она и улыбалась.
