До тридцати пяти лет Вера и Гриша жили вдвоём. И эта жизнь была вполне сносной: крепкий дом на краю Ключёвки, хозяйство, огород, пасека за оградой, две коровы, куры.
Гриша работал на пилораме у брата, Вера держала дом и огород, и всё у них было как у людей, кроме одного — не было детей.
Сначала они не тревожились, молодым всегда кажется, что времени впереди навалом, что вот ещё год, ещё два, и всё случится само. Потом Вера начала ездить: сначала в районную больницу, потом в область, потом к какой-то бабке в Заречье, которая поила её горькими отварами и велела молиться.
Гриша поначалу посмеивался над её поездками, а потом перестал и он, потому что в доме с каждым годом становилось тише, и эта тишина давила обоих.
Свекровь, Прасковья Ниловна, женщина прямая и языкастая, начала заводить разговоры, от которых у Веры сводило скулы.
— Я в твои годы уже троих подняла, — говорила она, гремя ухватом. — Может, тебе к доктору какому особенному?
— Мама, — вмешивался Гриша, хотя сам уже извёлся так, что готов был хвататься за любую соломинку. — Ну что ты такое говоришь.
— А что я такого говорю? Я правду говорю.
Вера молчала, потому что спорить с Прасковьей Ниловной было бесполезно. Гриша был мужик крепкий, широкий в плечах. Вера, глядя на него, думала иногда, что вот какой бы он был отец. Но детей не было.
А потом случилось то, во что они оба уже перестали верить. Вера проснулась утром, и её вывернуло наизнанку. Она стояла над тазом, держась за стену, и первой мыслью было, что отравилась вчерашней окрошкой. Она не сказала Грише ни слова, пока не съездила в район и не вернулась с бумажкой, на которой было написано то, чего она ждала двенадцать лет. Гриша в тот вечер пришёл с пилорамы пропылённый, усталый, сбросил куртку, и Вера протянула ему листок через стол, ничего не говоря. Он смотрел на бумажку, шевеля губами, потом поднял на неё глаза.
— Верка, — сказал он хрипло. — Ты чего молчишь-то? Это ж правда?
— Правда, — ответила она.
Прасковья Ниловна, узнав новость, только перекрестилась и пошла в угол к иконам. Вера слышала, как свекровь шепчет что-то, и по её лицу текли слёзы, которых Вера никогда раньше не видела. Гриша в тот вечер напился впервые за много лет. Но не до буйства, а до тихой, счастливой расслабленности, сидел за столом, держал Веру за руку и говорил, что теперь всё будет по-другому, что она у него будет как королева. Вера смеялась и плакала одновременно, потому что годы ожидания вымотали её.
Беременность шла тяжело. Веру мутило до пятого месяца, потом начались отёки и врачи сказали, что надо лежать на сохранении. Она лежала и считала дни до того момента, когда сможет вернуться домой. Гриша ездил к ней каждую неделю, привозил передачки, сидел у кровати, рассказывал про пасеку, про то, какие пчёлы в этом году злые. Вера слушала его голос и думала, что за все эти годы он ни разу не упрекнул её, ни разу не сказал, что это она виновата.
Родилась девочка в конце мая, когда за окнами роддома уже вовсю цвела сирень. Веру рожала тяжело, восемнадцать часов, и когда ей наконец положили на грудь этот тёплый, сморщенный, орущий комочек, она почувствовала только одно желание — чтобы этот маленький человек был жив и здоров, а больше ничего ей от жизни не нужно. Назвали дочку Любашей.
Гриша, увидев её в первый раз через стекло, стоял как вкопанный и смотрел не отрываясь.
Любаша росла как в сказке. Вера с Гришей не могли надышаться на своего ребёнка, и всё, что раньше казалось им излишним — игрушки, наряды, сладости, — теперь покупалось без раздумий.
Любаша была девочка бойкая, черноглазая, с ямочками на щеках, и характер у неё был по отцовски упрямый. Она рано начала говорить, рано пошла, и Гриша теперь каждое утро просыпался от топота маленьких ног и звонкого голоса, требующего то каши, то гулять. Он вставал с постели с улыбкой, хотя раньше по утрам был тяжелее камня. Вера, глядя на мужа, понимала, что вот оно, счастье, о котором она столько лет молилась, и что теперь ничего плохого с ними случиться не может.
В тот день — это было в конце августа, стояла жара, и от пыли на дороге першило в горле — Любаша выпросилась гулять во двор. Вера, занятая с обедом, махнула рукой, мол, иди, только далеко не заходи. Гриша был на пасеке и во дворе стояла та ленивая послеобеденная тишина, когда даже собаки не лают. Любаша сначала крутила обруч у крыльца, потом Вера слышала её смех где-то у яблони, а потом стало тихо. Вера не сразу обратила внимание на то, что во дворе слишком долго нет ни звука, а когда спохватилась и вышла на крыльцо, то увидела только брошенный обруч и приоткрытую калитку.
Она позвала Любашу — та не откликнулась. Позвала громче, обошла двор, заглянула за поленницу, в сарай, под навес. Вера выбежала на улицу и тут уже в голос закричала, и на её крик начали выходить соседи, и кто-то побежал за Гришей на пасеку, а кто-то к председателю. Через полчаса вся Ключёвка была на ногах.
Искали Любашу везде: в огородах, в лесу за околицей, у реки, в заброшенном клубе, куда деревенские ребятишки иногда лазили. Но нигде не было ни следа. Гриша, которого привели с пасеки, стоял посреди двора белый как мел и повторял одно и то же: «Она же не могла далеко уйти, она же не могла».
К вечеру приехала милиция на старом уазике. Сначала пытались расспрашивать по протоколу, а потом махнули рукой и вместе со всеми пошли прочёсывать дворы и огороды, потому что в такой ситуации формальности казались насмешкой. К ночи приехали ещё люди, с фонарями, с собаками. Деревня не спала, а ходила по улицам, светя фонариками в кустах и перекликаясь. А Вера с Гришей сидели на крыльце, не в силах никуда идти, и ждали, что кто-нибудь крикнет: «Нашли!»
Не нашли ни в ту ночь, ни на следующий день. На третий день председатель собрал мужиков и велел прочесать всё как следует, двор за двором, огород за огородом, каждый закуток, каждую яму и каждую канаву. Пошли цепью, человек двадцать, с палками.
Начали с их двора. Мужики обошли сарай, поленницу, яблони, заглянули под навес — и остановились у заброшенного колодца в дальнем углу. Железный лист, который много лет лежал сверху придавленный кирпичами, был сдвинут в сторону, а кирпичи валялись в траве. Толик, соседский парень, самый молодой и лёгкий, подошёл первым, заглянул вниз и вдруг отшатнулся так, что чуть не упал.
— Мужики! — крикнул он не своим голосом. — Тут она! Тут!
Все бросились к колодцу. Сверху было видно, что доски, которыми он был когда-то забит, прогнили и проломились, и в чёрной воде внизу белеет что-то маленькое, розовое — Любашин шлёпанец с облезлой бабочкой на ремешке. Вера узнала его сразу. И тогда она закричала, и её крик подхватили, и кто-то побежал за верёвками и лестницей, потому что стало понятно: искать надо внизу.
Любашу подняли наверх через полчаса. Она упала неудачно, ударилась о выступ сруба, и всё было кончено сразу. Вера, увидев её, осела на землю и больше уже ничего не видела и не слышала, потому что мир вокруг неё погас, и осталась только одна мысль: за что, за что, за что.
А Толик, который всё ещё стоял внизу, у самого дна, крикнул снова, и на этот раз голос у него был совсем другой — растерянный, как будто он сам не верил тому, что видел:
— Мужики! Тут ещё… тут ещё кто-то есть! Только это… это не наша. Эта давно тут.
Сверху спустили фонарь. В свете его было видно, что в илистой жиже на дне колодца, рядом с тем местом, где лежала Любаша, виднеется что-то большое, страшное, обмотанное остатками истлевшей ткани. Когда это подняли наверх и разложили на траве, вся деревня, сбежавшаяся к их двору, ахнула и отшатнулась. Это был скелет. Скелет девочки, лет тринадцати-четырнадцати, с остатками длинных тёмных волос и обрывком ситцевого платья, которое когда-то, очень давно, было красным в белый горошек.
И тут из толпы вышла старуха, Аграфена, которая жила на другом конце деревни и которую все считали малость тронутой. Она подошла к скелету, посмотрела на него долго, потом перекрестилась и сказала громко, на всю толпу:
— Это Нюра. Это Нюра Ковалёва из Верхнего Бора. Я её знала. Она давно пропала, шла к тётке в Ключёвку и не дошла. Её искали, да не нашли. А она вот где была. Вот где.
Вера, которая к тому моменту уже немного пришла в себя и сидела на траве, обхватив колени, вдруг подняла голову и посмотрела на Гришу. И Гриша, стоявший в двух шагах от неё, весь как-то сжался, и лицо у него стало такое, какое Вера видела только один раз в жизни — много лет назад, в июле, когда ему было двадцать шесть, а ей двадцать пять.
Это было в июле, перед Петровым днём. Гриша в тот вечер напился с мужиками, а потом пошёл домой и по дороге нагнал девочку — ту самую Нюру Ковалёву из Верхнего Бора, которая шла к тётке и сбилась с дороги. Он был пьян так, что не соображал, что делает. Девочка была одна, а до дома было рукой подать. Он затащил её во двор, к колодцу за яблонями, и там сделал то, что делают насильники. А когда она начала кричать, зажал ей рот и нос, чтобы не услышали соседи, и держал, пока она не затихла. А когда понял, что она не дышит, то сел на землю и заплакал пьяными слезами. В это время во двор вышла Вера.
Она увидела всё: и девочку на земле, и задранное выше головы платье — красное, в белый горошек, — и Гришу, который сидел рядом и плакал. Она могла бежать, могла кричать, могла звать людей, но она не закричала. Ей было двадцать пять лет, и она любила этого человека до беспамятства, и мысль о том, что его посадят, а её будут тыкать носом всю оставшуюся жизнь, была страшнее мысли о мёртвой девочке. И они вместе, в ту же ночь, спустили тело в колодец, забили сверху досками, и навалили тяжёлый железный лист.
Столько лет они жили с этим. Иногда Вера просыпалась по ночам от одного и того же сна, где она стоит над колодцем и смотрит вниз, в чёрную воду, а оттуда на неё смотрят огромные, полные слёз глаза. Гриша боялся этого угла двора и обходил его стороной, и когда Любаша подросла и начала бегать по двору, он запрещал ей подходить к яблоням у изгороди. А потом Любаша всё равно пошла туда. Дети всегда идут туда, куда нельзя. Она наступила на железный лист, и лист под её весом сдвинулся, а доски под ним за двадцать лет сгнили настолько, что провалились сразу. Девочка упала вниз, туда, где всё это время лежала Нюра Ковалёва.
Когда следователи приехали и начали расспрашивать, кто такая Нюра и как она могла оказаться в их колодце, Гриша молчал два дня, а на третий не выдержал и рассказал всё. Просто, без эмоций, как будто читал по бумажке: как напился, встретил девочку на дороге, затащил во двор. Следователь слушал его и записывал, а потом спросил, почему он молчал столько лет. Гриша посмотрел на него и ответил:
— А вы бы рассказали?
Веру допрашивали отдельно. Она сидела в избе, где ещё висела Любашина курточка на спинке стула, и рассказывала то же самое, только другими словами, и когда следователь спросил, почему она не пошла в милицию, она долго молчала, а потом сказала:
— Мне двадцать пять было. Я его любила. И я подумала, что если я его сдам, то останусь одна на всю жизнь с этим. Я испугалась.
— А девочку вам не было жалко? — спросил следователь.
— Жалко, — ответила Вера.
Гришу арестовали и увезли в районное СИЗО, а Веру оставили под подпиской о невыезде. Прямой вины в убийстве на ней не было, но соучастие в сокрытии тяжкого преступления ей всё равно вменяли. Прасковья Ниловна, узнав обо всём, слегла и через неделю умерла. Вера осталась в доме одна, с детскими игрушками в углу и с чувством такой безысходной тоски, что по утрам она подолгу не могла заставить себя встать с кровати.
Гришу должны были этапировать в областной суд через две недели. Но за день до этого, когда конвой приехал за ним, выяснилось, что арестант этой ночью повесился в своей камере. Ни записки, ни последнего слова, ничего — просто ушёл, оставив Веру разбираться со всем этим в одиночку.
Нюру Ковалёву похоронили на деревенском кладбище через месяц, и на похороны приехала её мама, которая за эти годы успела состариться и превратиться в сухонькую старушку с потухшими глазами. Она стояла над могилой и не плакала, потому что давно уже выплакала всё, что могла. А потом пошла к Вере. Долго смотрела ей в лицо, и Вера выдержала этот взгляд, хотя внутри у неё всё переворачивалось от стыда и ужаса.
— Я знала, что она где-то здесь, — сказала вдруг мать Нюры тихо. — Я все эти годы чувствовала, что она лежит где-то рядом. Я приезжала сюда несколько раз, ходила по улицам. А вы жили. Вы оба жили, дочку рожали, и радовались. — Она помолчала и добавила ещё тише: — Бог вам судья, убивцы. Только я вам этого не забуду и не прощу. И никто не простит.
Вера продала дом за бесценок, потому что жить в нём было выше её сил, и уехала в город, где сняла комнату в общежитии и устроилась работать в столовую. Суд над ней прошёл. Она написала чистосердечное признание и не стала ни отпираться, ни нанимать адвоката, и приговор получился мягким — три года условно, с учётом того, что она сама всё рассказала и что прямой вины в уби.йстве на ней не было.
На самом деле с тех пор, как упала Любаша в колодец, её собственная жизнь закончилась, и осталось только механическое существование, где дни сменялись днями, а она всё ходила на работу и по ночам просыпалась от одного и того же сна.
Снился ей колодец. Тёмный, глубокий, с гнилыми досками, и на дне его стояла Нюра в красном платье в белый горошек, и смотрела на Веру снизу вверх своими огромными, полными слёз глазами, и ничего не говорила, только стояла и смотрела, будто ждала чего-то. А рядом с ней стояла Любаша, маленькая, черноглазая, с ямочками на щеках, и тоже смотрела на мать. Вера просыпалась с криком, и долго сидела на кровати, обхватив колени руками.
Прошло три года. Вера по-прежнему жила в городе, по-прежнему работала в столовой и по-прежнему каждую ночь видела во сне колодец. Однажды, весной, она шла с работы и вдруг увидела на автобусной остановке женщину с девочкой — девочка была лет семи, черноглазая, с ямочками на щеках, и она что-то громко рассказывала матери, размахивая руками, а мать слушала её и улыбалась. Вера остановилась как вкопанная и смотрела на них, пока автобус не подошёл и не увёз их обеих.
Она пошла домой, в свою комнату в общежитии, и той ночью колодец ей не снился. Вместо него приснилась Нюра стоявшая посреди поля, в своём красном платье. Девочка улыбалась, и махала ей рукой, как будто звала за собой. Вера проснулась на рассвете и долго лежала, думая о том, что, может быть, там, где сейчас Нюра и Любаша, им обеим лучше, чем здесь. И что она, Вера, своё уже отжила, а то, что осталось, — это просто отсрочка, которая когда-нибудь закончится.
Она встала, умылась, надела пальто и пошла на работу, потому что жизнь продолжалась, хотя в ней больше не было ни смысла, ни радости, ни надежды. И где-то далеко, в Ключёвке, стоял дом, в котором никто не жил, с заколоченными окнами, а в дальнем углу этого двора, за яблонями у изгороди, был колодец, заваленный обломками. Вера знала, что эта память будет с ней до самого конца, и что конца этого ждать не так уж долго.
