Первой Вера увидела не чужую машину и не мужские ботинки на крыльце.
Она увидела свои шторы.
Они лежали возле калитки в раскрытом чёрном мешке. Голубые, с мелкими белыми цветами. Одну занавеску вывернуло ветром, и край полоскался прямо в грязной луже.
Вера остановилась с ключами в руке.
Эти шторы мама шила сама. Составляла рисунок на стыках, ругалась, что ткань косит, а потом целый вечер разглаживала складки. Вера ещё смеялась: кому на даче нужны такие церемонии?
Теперь она нагнулась и вытащила мокрый край из воды.
— Вы к кому?
На крыльце стояла женщина в Верином переднике.
Не в похожем. Именно в её — с маленьким прожжённым пятном возле кармана. Вера оставила его здесь в августе, когда варила яблочное повидло.
Женщине было около сорока. Тёмные волосы собраны на затылке, на ногах шерстяные носки и резиновые шлёпанцы. В руке — валик, испачканный белой краской.
Вера выпрямилась.
— А вы?
Женщина окинула её взглядом: старое пальто, резиновые сапоги, холщовая сумка.
— Если вы за шкафом, его уже забрали. Осталось кресло. Но его нужно сегодня вывезти, завтра нам диван привезут.
Вера посмотрела мимо неё.
Входная дверь была распахнута. Из дома тянуло краской. На веранде стояли мамины чашки — шесть тонких фарфоровых чашек с золотыми ручками. Именно за ними Вера и приехала.
Только теперь в одной лежали шурупы.
Утром Максим прислал фотографию из поезда.
Стакан в подстаканнике, край столика, тёмное окно.
«Добрался. Завтра весь день у заказчика. Могу не отвечать».
Вера написала: «Хорошо. Поешь нормально».
За семнадцать лет брака она привыкла к его разъездам. Максим занимался торговым оборудованием: то магазин открывали, то склад переоборудовали, то заказчик вдруг вспоминал, что ему всё нужно было ещё вчера.
В последнее время командировок стало больше.
Вера не радовалась, но и не спорила. Она сама приходила из поликлиники вымотанная: в регистратуре не хватало людей, пациенты сердились, телефоны звонили без остановки. Иногда вечером им обоим хватало сил только поужинать перед телевизором.
В субботу Вера собиралась отоспаться.
Но утром позвонила тётя Лида — мамина сестра.
— Верочка, ты чашечки-то забрала с дачи? Холода скоро. Жалко, если отсыреет там всё.
— Сегодня съезжу.
— И скатерть возьми. Белую, с мережкой.
После маминой смерти Вера почти перестала бывать на даче. Каждая вещь там требовала то ли разобрать её, то ли оплакать, а сил не было ни на то ни на другое.
Максим говорил:
— Продать надо. Ты только мучаешься.
Но Вера не могла.
В конце лета он сам предложил проверить крышу, слить воду, убрать летнюю мебель. Она обрадовалась. Даже подумала тогда, что зря обижается на его невнимательность: человек помогает как умеет.
Теперь она стояла у калитки и держала мокрую занавеску.
— Где Максим? — спросила она.
Женщина перестала улыбаться.
— В магазин уехал. А вы кто?
— Его жена.
Валик медленно опустился.
С него сорвалась капля краски и упала на ступеньку.
Женщину звали Кира.
Это Вера узнала не сразу. Сначала они просто стояли друг против друга, и обе ждали, что другая сейчас скажет что-нибудь, после чего всё станет понятнее.
Наконец Кира произнесла:
— Он разведен.
— Нет.
— Мы с мая вместе.
Вера кивнула, хотя кивать было незачем.
В мае Максим подарил ей серьги на день рождения. Сам застегнул замочки, отступил на шаг, сказал:
— Тебе идёт.
Она носила их почти не снимая.
— Он сказал, дом от бабушки остался, — продолжала Кира. — Что давно никто здесь не живёт. Мы решили привести его в порядок…
Вера прошла мимо неё.
В комнате исчез старый книжный шкаф.
На стене остался светлый прямоугольник от фотографии родителей. Вместо клетчатого пледа на диване лежало пушистое серое покрывало. У окна стояли две банки краски.
Вера подошла к подоконнику.
Там всегда стояла мамина швейная машинка. Мама шила на ней всё — от Вериных школьных фартуков до этих самых голубых штор.
Подоконник был пуст.
— Машинка где?
— Какая?
— Швейная.
Кира сглотнула.
— Максим отвёз. Вчера. Вместе со шкафом.
Вера достала телефон.
Пальцы слушались плохо. Она дважды нажала не на тот контакт.
Максим ответил после четвёртого гудка:
— Вер, я же писал, у меня…
— Где машинка?
Он замолчал.
— Моя мамина машинка где?
На другом конце что-то зашуршало.
— Ты на даче?
— Да.
— Сейчас приеду.
— Ты ведь у заказчика.
Он отключился.
Вера положила телефон на стол и только тут заметила знакомую жестяную коробку из-под чая. Мама держала в ней иголки и пуговицы.
Коробка стояла на полу возле мусорного ведра.
Вера подняла её, открыла. Внутри вперемешку лежали старые пуговицы, обрезки ниток, маленький напёрсток.
Кира заговорила из дверей:
— Я не знала.
Вера не ответила.
— Я понимаю, как это звучит. Но я действительно не знала.
— А я не знала, что мой муж сюда переезжает.
Максим приехал через двадцать минут.
В руках у него были два пакета из супермаркета. Он зачем-то донёс их до кухни, поставил на пол и только потом повернулся к Вере.
— Давайте без скандала.
Кира стояла у окна.
Вера сидела на старом стуле, прижав сумку к коленям.
— Сначала скажи, куда увёз вещи.
— Вер, сейчас не о вещах надо говорить.
— О вещах тоже. Шкаф, машинка, кресло.
— Кресло здесь, — тихо сказала Кира.
— Машинку забрал мужчина по объявлению, — ответил Максим. — Вместе со шкафом. Я найду его номер.
— Найди.
— Ты можешь хотя бы выслушать?
Вера посмотрела на него.
На нём была зелёная рубашка, которую она гладила в четверг. Он тогда торопился, стоял возле двери и просил:
«Верунь, только воротник быстро пройди. Я опаздываю».
Она ещё обожгла палец паром.
— Ты сказал мне, что едешь в командировку.
— Я не знал, как начать разговор.
— С чего? С того, что у тебя другая женщина? Или с того, что ты привёз её в мой дом?
Максим поморщился.
— Не надо подчёркивать: мой, твоё. Мы здесь тоже много работали.
— Кто — мы?
Он не ответил.
Кира сняла передник. Аккуратно сложила его, положила на спинку стула.
— Максим, ты сказал, что вы разъехались ещё зимой.
— Кир, пожалуйста.
— И что осталось только оформить бумаги.
— Я собирался.
— Вчера ты говорил, что бывшая жена забрала всё, что ей было нужно.
Вера медленно повернула голову к Кире.
Та уже смотрела не на неё.
— Ты поэтому разрешил выбросить фотографии? Потому что она якобы всё забрала?
Вера встала так резко, что стул ударился о стену.
— Какие фотографии?
Кира побледнела.
— Они не в мусоре. Я в коробку сложила. Под лестницей.
Вера прошла в прихожую.
Коробка нашлась сразу. Внутри лежали рамки, мамины журналы по шитью, старый календарь с записанными днями рождения. Сверху — фотография родителей, снятая на этом самом крыльце.
Отец держал банку с кисточками. Мама смеялась, прикрывая лицо от солнца.
Вера провела большим пальцем по пыльному стеклу.
Из комнаты донёсся голос Максима:
— Я не мог всю жизнь жить среди чужих воспоминаний!
Она вернулась с фотографией в руках.
— Так и не жил бы.
— Ты сама сюда не ездила!
— Поэтому можно было всё выбросить?
— Я ничего не выбрасывал. Просто освобождал место.
Вера посмотрела на светлый прямоугольник на стене.
— Я вижу.
Кира собралась первой.
Вынесла спортивную сумку, косметичку, пакет с обувью. Потом вернулась за зарядным устройством.
Максим пошёл за ней:
— Кир, подожди. Мы же можем спокойно…
— Не сейчас.
— Ты куда поедешь?
— Домой.
Она задержалась возле Веры.
— Мой номер я напишу. На случай, если нужно будет узнать, какие вещи увозили. Я объявления видела, могу найти.
Вера кивнула.
Сейчас она не могла ни благодарить эту женщину, ни злиться на неё как следует. Для этого нужно было сначала перестать слышать в голове: «Освобождал место».
Максим остался на крыльце.
— Ты довольна? — спросил он, когда машина Киры скрылась за поворотом.
Вера даже не сразу поняла вопрос.
— Чем?
— Ты всегда умела сделать так, чтобы виноватым оказался я.
Она устало опустилась на ступеньку.
Он постоял, потом сел рядом.
Привычно. Как садился сотни раз: после работы в саду, после шашлыков, после похорон её матери.
Вера подвинулась.
Максим заметил.
— Я запутался.
— Нет, — сказала она. — Это я запуталась. У меня утром муж был в поезде. А к обеду оказалось, что он тут шкафы продаёт.
— Я хотел сказать после выходных.
— А до выходных я тебе еду должна была приготовить? Чтобы из командировки вернулся?
Он опустил голову.
Она ждала, что он скажет ещё что-нибудь. Может быть, впервые за день — не о том, как трудно ему самому.
Но Максим молчал.
— Ключи оставь, — сказала Вера.
Когда он уехал, дом показался не пустым, а разорённым.
На столе лежала половина батона. В мойке — две тарелки. На полу белели следы краски.
Вера хотела приняться за уборку, но не смогла даже налить воду в ведро.
Она села на диван и позвонила тёте Лиде.
— Чашки разбились? — сразу спросила та, услышав её голос.
— Нет.
— А что?
— Тёть Лид, можно ты приедешь?
— Сейчас соберусь.
Тётя приехала с термосом, варёными яйцами и зятем на машине.
Ни о чём не спрашивала, пока Вера не выпила чай.
Потом выслушала, поджав губы.
— Так. Что искать надо?
— Машинку.
— Найдём.
Вера впервые за день расплакалась.
Не красиво, не тихо. С мокрым носом, сбившимся дыханием, злостью на себя за то, что никак не может остановиться.
Тётя сидела рядом и держала её за руку.
А её зять Сергей тем временем звонил Максиму.
— Номер покупателя пришли. Нет, не завтра. Сейчас.
Машинку нашли в тот же вечер.
Покупатель жил в соседнем посёлке. Шкаф ему был нужен в мастерскую, а машинку он взял для жены — та увлекалась старой техникой.
Когда Сергей объяснил ситуацию, мужчина помолчал и сказал:
— Забирайте. Только деньги мне верните.
Деньги вернул Максим.
К воскресенью машинка стояла на прежнем месте.
Шкаф тоже привезли, хотя одну полку при перевозке повредили. Сергей пообещал сделать новую.
Голубые шторы Вера постирала. На одной осталось пятно, и она повесила её повреждённым краем к стене.
С краской было сложнее.
Одну стену Максим и Кира успели выкрасить почти целиком. Вера несколько раз подходила к ней с мокрой тряпкой, будто могла оттереть всё случившееся, потом бросила.
Тётя Лида посмотрела на неё и сказала:
— Не нравится — перекрасим. Но не обязательно сегодня.
В городе Максим ждал её возле подъезда.
С цветами.
Вера увидела букет и почувствовала такую усталость, что захотела развернуться и уехать обратно.
— Нам надо поговорить.
— Поговорим.
Он оживился.
— Пойдём куда-нибудь? Я столик…
— Нет. Дома. Мне нужно переодеться.
Он поднялся следом.
В квартире всё было как в пятницу: его тапки у порога, зарядка возле кресла, кружка с засохшим чайным ободком.
Максим прошёл на кухню, достал вазу.
Вера остановила его:
— Не ставь. Возьми с собой.
Он медленно положил букет на стол.
— Ты даже попытаться не хочешь?
Она сняла серьги, положила возле ключей.
— Я пока хочу спать. Потом хочу понять, как жить дальше. Ты уже всё решил без меня. Дай теперь и мне время.
— Я не решил.
— Максим, у тебя диван на завтра заказан.
Он посмотрел в сторону.
И этого оказалось достаточно.
В тот вечер он собрал дорожную сумку — ту самую, с которой уезжал в «командировки», — и ушёл.
Вера не стала сильной на следующее утро.
Она забывала купить хлеб, плакала в автобусе, злилась, когда знакомые говорили: «Зато вовремя узнала».
Ей не казалось, что вовремя.
Ей казалось, что семнадцать лет стоят у калитки в чёрном мешке и она не знает, что из них ещё можно достать.
Максим звонил. Сначала просил прощения, потом сердился на её молчание, потом снова просил встретиться.
Они встречались дважды.
В первый раз он говорил, что с Кирой всё кончено.
Во второй — что готов вернуться.
— А я ещё не готова, — ответила Вера.
Он спросил, сколько ему ждать.
Она не знала.
Но через несколько недель поняла, что всё это время ждала не его возвращения. Ждала, когда однажды войдёт в квартиру и не прислушается: не звякнет ли на кухне его ложка.
Когда это случилось, она сама позвонила Максиму.
Разговор получился коротким.
На дачу Вера вернулась в апреле.
С тётей Лидой они выбрали для комнаты светлую краску — не белую, а тёплую, чуть желтоватую.
Сергей привёз доску для сломанной полки. Его жена — рассаду цветов.
Работали весь день. К вечеру все устали, запачкались и проголодались.
— Чай будем? — спросила Вера.
— Из парадных чашек, — распорядилась тётя Лида. — А то опять до пенсии простоят.
— Я уже на пенсии, — отозвался Сергей.
— Значит, до моей второй.
Вера рассмеялась и достала с полки фарфор.
Чашку, в которой лежали шурупы, она мыла дольше остальных. Осмотрела золотую ручку, тонкую стенку. Никаких следов.
Поставила её перед собой.
За окном Сергей пытался разжечь старый мангал, тётя Лида несла к столу нарезанный хлеб. В открытое окно тянуло дымом и влажной землёй.
Вера налила чай, осторожно взяла чашку за ручку и сделала первый глоток.
Потом встала и открыла дверь на веранду пошире.
— Идите уже! Всё остынет.
