Марина выводила маркером на картонных бирках: «дом», «калитка», «сарай». Замки поменяли в четверг, ключей вышло девять штук, и она второй день тыкала не тем в скважину.
Из коридора донеслось:
— Отца в июне перевозим. Ирка машину даёт, я с ней уже созвонился.
Маркер дёрнулся, хвост у буквы «р» уехал вниз. Марина положила бирку на клеёнку, лицевой стороной вниз.
Олег зашёл, взял с плиты чайник, потряс — пустой, поставил обратно.
— Слышала?
— Слышала.
— Ну и нормально. В июне тепло уже, ему разгружаться легко будет.
— Куда разгружаться, Олег?
Он посмотрел на неё так, будто она спросила, где у дома пол.
— В комнату. В Дашкину, внизу. Ему по лестнице нельзя, ты же знаешь, он до второго этажа не дойдёт, у него ноги отекают, он до магазина полчаса идёт.
— А Даша куда?
— А Дашка наверх. Там сколько метров пустует, восемнадцать? Ей же лучше, своя территория, подростку это самое то.
Марина взяла бирку обратно, обвела «р» второй раз, чтобы не было хвоста.
Дом достался ей от бабушки Зои Фёдоровны — вагонка, печка, газ подведён в девяносто восьмом, двенадцать соток, сарай, три яблони. Достался — это громко. Два года суда с двоюродным братом Валеркой, который принёс своё «бабушка не понимала, что подписывает», три заседания, почерковедческая экспертиза, юрист Ольга Тимофеевна и сто восемьдесят тысяч, из которых сто она брала в кредит и добивала до сих пор. Решение вступило в силу в марте. Выписку из ЕГРН она получила четырнадцатого апреля, отсканировала и держала скан в телефоне, как справку о том, что жива.
Месяц прошёл.
— Олег. Дом мой.
— Я не спорю, что твой.
— Тогда почему я узнаю о переезде из коридора?
Он сел, сдвинул бирки в сторону локтем.
— Марин, ну ты чего. Это отец. Ему семьдесят четыре. Он один в двушке на четвёртом этаже без лифта. Что мне, ждать, пока он там ляжет и никто не найдёт?
— Я не говорю «не помогать». Я говорю — со мной сначала поговори.
— Вот я и говорю.
— Ты не говоришь, ты сообщаешь.
Олег провёл ладонью по лицу сверху вниз.
— Ладно. Я тебе объясню по-простому. Отец у меня один. Он мне сына с рук на руки не передавал, он меня тащил, когда мать ушла, он мне восемь классов на себе вывез. И я ему сейчас скажу — папа, извини, жена против? Так, что ли?
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. — Он встал, оттолкнул табуретку коленом. — Отца я привезу в июне, а ты уж решай, где сама будешь жить.
В холодильнике загудело, потом стихло. Марина услышала, как на веранде капает из умывальника — она третью неделю просила его подтянуть гайку.
— Повтори.
— Что повторить?
— Последнее.
— Марин.
— Повтори, Олег.
Он поморщился, как от зубной боли.
— Я сказал, что отца привезу. Всё остальное ты сама додумала.
— Нет, ты сказал про «где сама будешь жить». Я не глухая.
— Ну я сгоряча. Слушай, давай не будем из мухи. Мы шесть лет живём, я тут крыльцо перебирал, я забор ставил.
— Крыльцо ты перебирал в позапрошлом году, за мои деньги, и оно опять играет.
— Началось.
Марина собрала бирки в стопку, ровно, углом к углу. Взяла связку, надела на кольцо ту, что с «домом».
— Гайку на умывальнике подтяни.
Даша стояла на лестнице, на четвёртой ступеньке снизу, в наушниках, которые ничего не играли — Марина видела, что провод болтается вынутый.
— Ты слышала.
— Угу.
— Даш.
— Всё нормально, мам.
Она поднялась к себе, и наверху стало тихо. Марина ходила по кухне, вытирала клеёнку, которая была уже вытерта. Потом пошла наверх.
Даша сидела на полу, сумка на коленях, в сумке уже лежали зарядка, футболки, косметичка и учебник по обществознанию.
— Ты куда собралась?
— К папе. Он говорил, что я могу когда хочу.
— Даша, никто тебя не выселяет.
— Мам, я не обижаюсь. Просто, — она застегнула молнию до половины и оставила так, — я не хочу тут быть, когда вы это будете решать.
— Мы уже решаем.
— Вы не решаете. Вы разговариваете.
Пятнадцать лет ей исполнилось в феврале. Она стала выше матери на полголовы и говорила такими вот фразами, ровными, без злости, от которых Марина потом полночи ворочалась.
— В комнате моей пусть живёт, мне не жалко, — сказала Даша. — Я туда вещи из шкафа заберу и всё.
— Никто в твоей комнате жить не будет.
Даша посмотрела на неё и ничего не ответила. Отнесла сумку к двери, поставила у порога. Сумка простояла у порога четыре дня, и каждый раз, проходя мимо, Марина её видела.
Пётр Ильич приехал в последнюю субботу мая. Договаривались — на посмотреть, на один день. Из багажника Ирины он вынул две сумки, коробку с инструментом и складное кресло.
— Здорово, невестка. Я человек прямой, я сразу скажу: калитку тебе надо перевешивать, она у тебя землю чертит.
— Здравствуйте, Пётр Ильич.
— Ильич, Ильич, — он усмехнулся. — Меня в цеху так всю жизнь и звали. А Дашка твоя мне в прошлый раз говорит: «Вы как Чайковский». Ну-ну. Чайковский.
Он прошёл по дорожке, потрогал перила, качнул.
— Гнильё. Кто ставил?
— Олег ставил.
— Ну-ну.
В доме он не стал разуваться — прошёл в носках поверх, потому что «а чего у вас тут, стерильно, что ли». Заглянул на кухню, в кладовку, поднял крышку подпола. Дошёл до Дашиной комнаты, встал в дверях.
— Вот тут я и лягу. Тут мне солнце с утра, я в пять встаю.
— Пётр Ильич, это комната дочери.
— Дочь молодая, дочь и на чердаке выспится. — Он опустился на диван, вытянул ноги, выдохнул. — Ох. Хороший диван. Мой пружины даёт, я на нём как на телеге.
Ирина стояла в коридоре, держала пакет с продуктами и смотрела в сторону.
— Марин, ну ты не начинай сразу, ладно? Он с дороги.
— Дорога у вас сто двадцать километров.
— Ну сто двадцать. Ему и сто двадцать тяжело.
К вечеру Пётр Ильич переставил стол на кухне — «так свету больше», вынес на веранду бабушкину этажерку — «труха, только пыль собирает», — и разложил своё кресло у печки. Этажерку Марина вечером занесла обратно и поставила, где стояла.
За ужином он рассказывал, как в семьдесят девятом получал эту самую квартиру в Вышнем Волочке, как ждал восемь лет, как ходил к председателю.
— Вот такая арифметика, Марина. Восемь лет. А сейчас что? Сейчас пришёл, деньги отдал, живи. Обесценилось всё.
— Так у вас квартира и есть.
— Квартира есть. — Он положил вилку. — Только я в ней уже не жилец, я тебе как есть скажу. Четвёртый этаж. Я до почты дойду и стою у подъезда, отдыхаю, как дурак. А тут земля. Тут я хоть грядку сделаю, я всю жизнь при земле.
— Пап, всё будет, — сказал Олег.
— Будет, — согласился Пётр Ильич. — Вопрос — на каких бумагах.
Марина отложила вилку.
— В смысле?
— В прямом. Я не приживалка. Я в чужой дом просто так не поеду. Оформим долю на меня — и всё по-людски. Мне много не надо, половину.
— Половину.
— А ты как думала? Я квартиру продам, деньги сюда зайдут. Крышу тебе перекроем, у тебя же течёт, я видел пятно на потолке в коридоре. Вас, невестка, как этого, квартирный вопрос испортил. Я по-хорошему предлагаю.
Олег смотрел в тарелку.
Ирина сказала быстро, будто заранее приготовила:
— Марин, ты пойми, это же вложение. Он деньги принесёт, а не заберёт.
— Сколько принесёт?
— Ну, — Ирина замялась, — двушка там сейчас миллиона два. Может, два с небольшим.
— А дом мой сколько стоит?
За столом стало тихо. Пётр Ильич взял хлеб, отломил.
— Дом твой стоит столько, сколько за него дадут. Он у тебя без крыши считай.
— Крыша есть, конёк течёт.
— Ну вот. — Он показал куском хлеба на потолок. — Конёк течёт.
В понедельник Марина отпросилась с обеда и поехала в МФЦ. Заказала выписку из ЕГРН на квартиру в Вышнем Волочке — адрес она знала наизусть, ездила туда с Олегом на каждое девятое мая.
Тоня, с которой они сидели в одном кабинете уже семь лет, потом спросила:
— Ты чего это вдруг?
— Хочу понимать, чем торгуют.
— А если там всё нормально?
— Тогда буду думать дальше.
Выписка пришла на почту через два дня, вечером, когда Олег ушёл к соседу за триммером. Марина открыла на телефоне, увеличила пальцами.
Собственник — Кузьмин Пётр Ильич, доля целая. И ниже, отдельной строкой: ограничение прав, ипотека, дата регистрации девятнадцатое мая позапрошлого года, в пользу физического лица, срок — двадцать четыре месяца.
Она прочитала два раза. Потом переслала себе в сохранённые, потом на всякий случай сфотографировала экран вторым телефоном, старым, который лежал в ящике без симки.
Вечером она поставила чайник и сказала Олегу:
— Хорошо. Давай оформлять.
Он поднял голову.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Только не на кухне и не на словах. Позовите человека, который в этом понимает. С бумагами. Чтобы всё посчитали при всех, и я подписала.
Олег встал, обнял её сзади за плечи.
— Вот. Вот это разговор. Я тебе говорил, что она нормальная? — сказал он в телефон, уже набирая отца.
Она сняла его руки со своих плеч.
Специалиста звали Алла Борисовна, она приехала в субботу, шестого июня, на белой машине, с ноутбуком в сумке-переноске и папкой на кнопке. Ирина привезла отца с утра. Пётр Ильич сел во главе стола, в своё кресло, которое сам же и притащил к столу.
— Значит так, — начала Алла Борисовна. — Дарение доли в праве. Сделка нотариальная, обязательно. Нотариус у нас во вторник, я слот держу. Госпошлина, техработа, всё вместе выйдет тысяч двадцать пять. Кто платит?
— Мы платим, — сказал Олег.
— Мы — это кто? — спросила Марина.
— Ну, из общих.
— Из общих у нас на карте было триста двенадцать тысяч. На крышу. Там сколько сейчас?
Олег помолчал.
— Двести пятьдесят.
— А куда шестьдесят два?
— Оценку заказывал. Задаток за нотариуса. Отцу на лекарства скидывал.
Марина кивнула и достала из-под стола папку. Обычную, картонную, на завязках. Положила рядом калькулятор, тот, который брала домой с работы, с большими кнопками.
— Раз мы всё равно считаем, давайте посчитаем при Алле Борисовне. Она человек посторонний, ей врать никому не надо.
Алла Борисовна аккуратно закрыла ноутбук наполовину.
— Отчёт об оценке. Дом с участком — четыре миллиона триста. Заказывала я сама, десятого мая, шесть тысяч отдала, вот квитанция. Половина — два миллиона сто пятьдесят. Пётр Ильич, вы заходите за половину?
— За половину.
— Вносите два сто пятьдесят?
— Я квартиру продаю. — Он постучал пальцем по столу. — Два триста я за неё возьму.
— Не возьмёте.
— Это почему?
Марина вынула из папки распечатку. Не выписку — сначала объявления.
— Вот три квартиры в вашем доме и в соседнем. Двушки. Один миллион девятьсот, один семьсот пятьдесят, один четыреста пятьдесят. Висят с февраля, с марта и с прошлого августа. Двух с лишним там никто не даёт.
— Это плохие квартиры, у меня ремонт.
— У вас ремонт две тысячи двенадцатого года, я его видела.
Ирина сказала:
— Марин, ну не унижай человека.
— Я не унижаю. Я считаю. — Марина положила калькулятор на середину стола. — Дальше. Даже если один девятьсот. До половины дома не хватает двухсот пятидесяти. Значит, доля не половина, а меньше. Это первое. Второе.
Она вынула вторую распечатку и положила её перед Аллой Борисовной. Не перед свёкром — перед специалистом.
— Это выписка на квартиру Петра Ильича. Заказывала в МФЦ второго июня, четыреста шестьдесят рублей. Посмотрите, пожалуйста, вторую страницу.
Алла Борисовна взяла листы двумя пальцами, пролистнула. Читала она секунд десять. Потом положила листы на стол и повернулась к Петру Ильичу.
— У вас залог. Ипотека в силу договора, в пользу физического лица, с мая позапрошлого года. Вы это собирались продавать?
Пётр Ильич смотрел на клеёнку.
— Я эту тему решаю.
— Как вы её решаете? — спросила Алла Борисовна. — Там уже суд был?
Он не ответил.
Олег сказал:
— Пап.
— Что «пап»? — Пётр Ильич поднял голову, и голос у него сел на полтона. — Я человек прямой. Было решение в марте. Назначили торги. Я подавал на отсрочку, дали до августа.
В кухне стало слышно, как за стенкой на веранде капает из умывальника.
— Сколько долга? — спросила Марина.
— Два сто с копейками.
— А брали сколько?
— Девятьсот.
— Под сколько?
— Четыре в месяц, — сказал Пётр Ильич. — Я думал, за полгода закрою.
— На что вы брали девятьсот тысяч?
Он молчал. Ирина смотрела в сторону холодильника. Олег отодвинул стул и встал.
— Сядь, — сказала Марина. — На что, Пётр Ильич?
— На грузовик.
— Какой грузовик?
— Сыну на грузовик, — сказал Пётр Ильич. — Он в перевозки собрался. Позапрошлой весной.
Марина посмотрела на мужа. Позапрошлой весной он ездил на какой-то фуре три месяца, потом сказал, что напарник его кинул, и устроился обратно на склад. Про девятьсот тысяч разговора не было ни разу. Был разговор, что «отец подкинул немного, я отдам».
— Ты у отца взял девятьсот тысяч под залог его квартиры и мне не сказал.
— Я не под залог брал, — быстро сказал Олег. — Я брал у отца. Как он их достал, это его дело.
— Его дело.
— Марин, ну а что ты сейчас изображаешь? Мы бы всё равно эти деньги в семью вложили.
— Мы бы. — Она положила ладонь на папку. — То есть план был такой: отец теряет квартиру, потому что отдал тебе деньги, а закрывать это будем моим домом. Долей на человека, у которого через два месяца торги. Алла Борисовна, я правильно понимаю, что если оформить долю на Петра Ильича, эту долю потом потащат за долг?
Алла Борисовна уже складывала листы обратно в свою папку, ровной стопкой, постукивая ею по столу.
— Я такое оформлять не буду, — сказала она. — Дарение при действующем взыскании — это подарок кредитору и приглашение оспорить сделку. И вам, женщина, я бы советовала вообще ничего никому не дарить. У вас наследственное имущество, оно личное. Слот у нотариуса я снимаю.
Она застегнула сумку и вышла в коридор обуваться. В коридоре обернулась:
— Задаток я верну на карту, с которой пришёл. Кто платил?
— Он платил, — сказала Марина.
Ирина встала следом. Взяла со стола ключи от машины, покрутила в руке.
— Ир, ты куда? — сказал Пётр Ильич.
— Домой, пап.
— А меня?
— А тебя вечером заберу. — Ирина посмотрела на брата. — Олежа, ты мне в мае что говорил? Что отец сам поживёт полгода, а мы соберём. Я под это кредит хотела брать на пятьсот. Я в поликлинике сижу за сорок восемь тысяч, у меня Сонька в институт поступает. Я вам не касса.
Дверь она закрыла тихо, придержав.
Ночью Олег пришёл в комнату и сел на край кровати.
— Марин.
— Не надо.
— Я дурак.
— Не надо, Олег.
— Я реально думал, что вытяну. Там первые два месяца шло нормально, потом двигатель, потом заказчик не заплатил. Я боялся тебе сказать, ты в суде сидела, у тебя Валерка этот, у тебя экспертиза.
— Я в суде сидела, а ты в это время закладывал квартиру отца.
— Не я закладывал. Он сам предложил.
— Он семьдесят четыре года себе предложил.
Олег помолчал.
— Я всё решу. Я в августе половину закрою, у меня подработка будет.
— У тебя подработка на миллион?
— Марин, ну не добивай.
Она отвернулась к стене.
Утром Пётр Ильич собирал сумки сам, отказался от помощи. Кресло оставил — «потом заберу». У калитки остановился, поправил ремень.
— Ты хорошая хозяйка, Марина. Я это признаю. Но ты жёсткая.
— Я не жёсткая. Я считаю.
— Считаешь ты хорошо. — Он взялся за створку. — Только это ещё не конец, ты не радуйся.
Он пошёл к машине Ирины и не обернулся.
Десять дней было тихо. Даша вернулась от отца, привезла пакет черешни и сказала, что у папы кошка окотилась и он предлагает котёнка. Марина сказала, что подумает. Даша сказала, что это значит «нет», и всё равно осталась довольна.
Двадцать четвёртого июня Марина приехала с работы в шесть и увидела у калитки серую машину. У сарая ходил мужчина в рубашке с коротким рукавом, с папкой под мышкой, и фотографировал угол дома на телефон. Олег стоял рядом и что-то показывал рукой в сторону крыши.
— Добрый вечер, — сказала Марина. — Вы кто?
— Сергей Николаевич. — Он протянул руку, потом убрал, потому что у неё в руках были пакеты. — Я представляю интересы залогодержателя по обязательству Кузьмина Петра Ильича.
— И что вы делаете на моём участке?
— Осматриваю. Ваш супруг предложил нам дополнительное обеспечение. Мы в принципе готовы выйти в суд с мировым, отложить реализацию квартиры до декабря и скинуть неустойку, если в залог заходит второй объект. Дом с участком, документы в порядке, место хорошее, до Твери двадцать минут.
Марина поставила пакеты на дорожку. Один завалился, из него выкатилась луковица и укатилась под смородину.
— Дополнительное обеспечение — это залог моего дома.
— Ну, формально да. Но по факту это отсрочка. У пожилого человека остаётся крыша над головой, у вас ничего не забирают, если платежи идут.
— А если не идут?
Сергей Николаевич улыбнулся вежливо, как улыбаются, когда вопрос неудобный.
— Тогда мы разговариваем дальше.
— Олег, — сказала Марина, не поворачиваясь к мужу. — Что ты им сказал про этот дом?
Молчание.
— Он сказал, что дом общий, — ответил Сергей Николаевич. — Приобретён в браке, супруга в курсе и не возражает. У нас в предварительном согласовании так и записано.
Марина достала телефон, открыла сохранённое, развернула экран к нему.
— Выписка от четырнадцатого апреля. Основание — решение суда, наследство по завещанию. Единственный собственник — я. Брак у нас шесть лет, дом бабушкин, шестьдесят восьмого года. Ни общим, ни совместным он не был ни одного дня.
Сергей Николаевич взял телефон, посмотрел, вернул. Открыл папку прямо на весу, вынул два листа, сложил их пополам и убрал во внутренний карман.
— Понял вас. — Он повернулся к Олегу. — Олег Петрович, вы мне в четверг говорили другое.
— Я говорил, что мы решим вопрос.
— Вы говорили, что супруга подпишет. Это разные вещи. — Он застегнул папку. — Женщина, извините за беспокойство. Торги двенадцатого августа, если что-то изменится, вы знаете, где меня искать. Хотя я вам этого не советую.
Он уехал. Марина подобрала луковицу из-под смородины, обтёрла её о джинсы и положила обратно в пакет.
— Марин, — сказал Олег.
— Ты водил чужих людей по моему двору, пока я на работе.
— Я хотел время выиграть. Отца в августе выкинут на улицу, ты понимаешь это или нет? В семьдесят четыре года. Куда он пойдёт?
— К тебе.
— Я живу здесь.
— Вот именно.
Он шагнул к ней.
— Я тебе предлагала двести пятьдесят, — сказала Марина. — Первого июня, на кухне. Сними ему однушку в Волочке, там двенадцать тысяч в месяц, этих денег на полтора года хватит с запасом. Я вообще молчу про то, что это мои деньги на крышу. Ты что мне ответил?
— Я сказал, что это подачка.
— Ты сказал: «Что мне твои двести пятьдесят, там два миллиона». Вот и всё, Олег. Двести пятьдесят у меня были. Двух миллионов у меня нет и не будет.
Даша вышла на крыльцо и остановилась. Марина взяла пакеты и понесла в дом мимо неё.
Олег уехал двадцать девятого. Собрался за час, вещей оказалось на два рейса — второй раз он приезжал в пятницу, когда её не было, забрал инструмент и телевизор, который сам покупал. Кресло Петра Ильича осталось у печки. Марина вынесла его в сарай.
Двенадцатого августа квартиру продали с торгов. Об этом Марине сказала Ирина, позвонила сама, в конце августа.
— Ушла за один шестьсот десять. Долг не закрылся, там ещё почти полмиллиона осталось, и это на нём висит.
— Понятно.
— Марин, я не жаловаться. Я просто чтобы ты знала.
— Где они?
— Комнату сняли, на Гагарина, у бабки одной. Двенадцать тысяч. Отец на веранде спит, Олежка в комнате. — Ирина помолчала. — Ко мне просились. Я не пустила. У меня Сонька, у меня однушка. Ты меня осуждаешь?
— Нет.
— А я себя осуждаю. — Она вздохнула. — Он мне вчера звонил, отец. Говорит, невестка меня из дома выставила. Я ему сказала, что ты его туда и не заводила.
— Ир, спасибо, что позвонила.
— Марин. А ты как?
— Я нормально. Я дома.
Она положила трубку и пошла разбирать сумку с почтой, которую забрала днём.
Между рекламой и квитанцией лежал белый конверт с уведомлением. Судебная повестка и копия искового заявления.
Ответчик — Дубова Марина Сергеевна. Истец — Кузьмин Олег Петрович. Требование: признать жилой дом и земельный участок совместно нажитым имуществом, поскольку в период брака за счёт общих средств и личного труда истца произведены вложения, значительно увеличившие стоимость объекта.
Марина прочитала до конца, потом вернулась к первой странице, к штампу.
Дата подачи — двадцать четвёртое апреля.
Она отсчитала назад. Выписку она получила четырнадцатого апреля. Про переезд отца он сказал ей девятнадцатого мая, когда она подписывала бирки на ключи.
Марина набрала Ольгу Тимофеевну. Та взяла на шестом гудке, было слышно, что она в машине.
— Ольга Тимофеевна, это Дубова. У меня иск от мужа по дому.
— Тридцать седьмая статья?
— Она. Только подан он в апреле, а пришло мне сейчас.
— Значит, оставляли без движения. Пошлину не доплатил или оценку не приложил, потом донёс, и приняли где-нибудь в июле. Обычная история. Чеки у вас есть?
— У меня есть. Мои. С моей карты.
— Тогда везите всё во вторник, и оценку везите, и решение по наследству. Марина Сергеевна, вы не переживайте. Там доказывать надо не «я красил забор», там надо капитальные вложения — реконструкцию, пристрой, чтобы стоимость выросла существенно. Крыльцом дом в совместный не превращают.
— Я не переживаю.
— Ну и правильно.
Даша спустилась в кухню, посмотрела на конверт, на мать.
— Это от него?
— От него.
— А деда куда теперь?
— В комнату на Гагарина, двенадцать тысяч в месяц.
Даша постояла, подёргала завязку на толстовке.
— Мам. А если бы ты тогда отдала те деньги, с крыши?
— Их бы съели за два месяца, и мы бы сидели без крыши и без денег.
— Я не про это спросила.
— Я знаю. — Марина сложила иск обратно в конверт. — Не отдала.
Она убрала конверт в этажерку, на нижнюю полку, где бабушка держала нитки. Сняла с гвоздя связку, нашла бирку «калитка» — картон уже обтрепался по краю, буквы стёрлись, но «к» и «а» читались.
Вышла, дошла до калитки. Подняла её за верхний край, подставила плечо и подтянула на петлях — та села выше, землю больше не чертила. Повернула ключ, замок щёлкнул два раза. Подёргала — держит.
По дорожке обратно она подобрала обрезок доски, который валялся с июня, и бросила его в кучу за сараем.
