— Кстати, я Серёге двести отдал. На машину ему не хватало.
Марина домыла тарелку, поставила в сушилку. Взяла вторую.
— Двести чего?
— Тысяч. Ну а чего, у нас же лежало.
Она закрыла воду. Вытерла руки о полотенце, которое висело на ручке духовки третий год и было прожжено с угла — Дима как-то поставил на него сковороду.
— Дим. Зайди сюда.
Он зашёл. В носках, в футболке с надписью автосервиса, довольный.
— Ты про какие деньги?
— Ну про которые в коробке. В шкафу, под простынями.
— Это моя коробка.
— Марин, ну какая разница, чья коробка. Деньги-то общие. Он отдаст к осени, он же не пропадёт никуда, брат мой родной.
Копить она начала в июле. Сначала просто так, без цели, — отложить, вдруг пригодится. Считать по-настоящему стала в ноябре.
Работала Марина в аптеке на Гагарина вторым провизором, двенадцатый год. Со всеми надбавками и заменами выходило пятьдесят восемь. Дима возил щебень на самосвале, получал больше, но рвано: то густо, то месяц простоя, и тогда он лежал перед телевизором и объяснял, что заказчики совсем обнаглели. Коммуналку и продукты тянул он — так у них было заведено с самого начала. Марина со своих откладывала по двадцать, по двадцать пять, а в хорошие месяцы и по тридцать.
Держала наличными нарочно. С карты у неё утекало на мелочи, а бумажки тратить жальче.
Что это значило на деле: пальто шестой сезон, с подпоротой подкладкой в рукаве — подшила сама, изнутри, чёрными нитками, потому что синих не нашлось. Сапоги дважды носила в ремонт, набойки по шестьсот рублей. В феврале справа стало тянуть от холодного, записалась к стоматологу, потом отменила — чистка и пломба выходили в восемь с лишним. К дочери в Воронеж на Восьмое марта не поехала: плацкарт туда-обратно почти шесть тысяч, и Марина сказала Оле, что на работе не отпускают.
Оля тогда обиделась.
К концу апреля в коробке из-под зимних ботинок лежало двести тридцать восемь тысяч. Марина знала эту цифру наизусть, пересчитывала раз в две недели, разглаживала купюры пальцами и складывала обратно по номиналу.
— И сколько ты ему дал?
— Двести. Говорю же.
— Он просил двести?
Дима почесал шею.
— Ну, он сто пятьдесят просил, на первый взнос. Но там платёж выходил конский. Я добавил, чтобы ему полегче было.
Марина села на табуретку. Табуретка качнулась — одна ножка была короче, под неё подкладывали картонку от чайной пачки, сложенную вчетверо, и картонка эта жила там четвёртый год.
— То есть он просил сто пятьдесят, а ты дал двести.
— Марин, ну а что я, брату пожадничаю? У него Настька в первый класс идёт, ему без машины никак, он на работу через полгорода с двумя пересадками.
— Семь лет ездил.
— Ну ездил. А теперь не хочет.
Она смотрела на его тапки. Один был синий, второй серый, от другой пары, — синий он где-то посеял ещё зимой и с тех пор так и ходил.
— Дим. Двадцать шестого мая.
— Что двадцать шестого?
— Оля расписывается.
Он помолчал.
— Ну и?
Оля родилась, когда Марине было двадцать три. Отец её, первый Маринин муж, уехал в Сургут, когда девочке было четыре, и оттуда присылал сначала деньги, потом открытки, потом ничего.
С Димой Марина сошлась, когда Оле было двенадцать, расписались через два года. Квартира была Димина, двушка на Пионерской, досталась от отца, оформлена на него одного. Марина прописалась и за тринадцать лет вложила в эти стены столько, что считать было незачем.
Отчим он был неплохой: не лез, не воспитывал, чинил велосипед, возил на дачу к своей матери. Но и родным не стал. Оля звала его по имени.
Оля выучилась на технолога, уехала в Воронеж к Кириллу, работала сменным мастером на кондитерской фабрике. Три года они жили в съёмной однушке и говорили, что распишутся, когда будет на что.
В марте Оля позвонила и сказала, что всё-таки расписываются двадцать шестого мая. Тихо. ЗАГС и посидеть у Кирилловой мамы.
Марина сказала в трубку:
— Никаких «у мамы». Приедете сюда. Я всё сделаю.
Она уже знала, что сделает. Придумала ещё зимой, когда в коробке перевалило за сотню.
Зал в кафе «Веранда» на набережной: аренда пятнадцать, банкет на тридцать человек по две восемьсот — восемьдесят четыре. Торт отдельно, четырнадцать. Ведущий двенадцать. Фотограф восемнадцать за пять часов. Оформление и цветы — десять. Машина, обычная белая, с лентами, на два часа — семь. И сорок тысяч дочери на платье, чтобы девочка не в прокатном.
Ровно двести. Она добирала до двухсот сорока, потому что запас всегда съедается.
Оле не сказала ни слова. Обзвонила родню, разослала всем время и адрес и каждого просила не проговариваться: пусть приедет и увидит.
Хотела один раз в жизни услышать, как её дочь ахнет.
— Ну а чего ты молчала? — Дима развёл руками. — Я откуда знал, что ты на свадьбу собираешь? Я думал, это у тебя так, заначка.
— Я тебе в феврале говорила про кафе.
— Ты говорила, что ходила туда. Ты не говорила, что уже забронировано.
— Я внесла предоплату. Пятнадцать тысяч. В марте.
Он сел напротив.
— Ну так а чего трагедия. Дома сделаем. Комната большая, стол раздвинем, у матери стулья возьмём, она даст. Тридцать человек не влезет, конечно, но кто там тридцать. Свои посидят, человек двенадцать.
— Двенадцать.
— Ну да. А остальные Оле кто? Тётки твои из Балашова, они и не поедут.
Марина молчала.
— Ты не молчи так. Салаты накрутишь, ты умеешь. Мясо в духовке. Торт готовый возьмём, там за три тысячи такие продают, что не отличишь. Фотограф — да у Кирилла друг снимает, я видел, нормально. Никто разницы не заметит.
— Никто не заметит.
— Ну конечно! Люди приходят поесть и поздравить, им твоя набережная сто лет не нужна.
Она посмотрела в угол над холодильником. Там второй год расходилось жёлтое пятно: сверху лило дважды, соседей заставили переделать стояк, а подтёк остался. Переклеить полосу обоев Дима собирался «летом». Третье лето собирался.
— Дим, а когда ты Серёге деньги отдал?
— В понедельник.
Была пятница.
Всю субботу Марина ходила по квартире и что-то делала. Перемыла плиту. Разобрала ящик с крышками. Нашла две сломанные прищепки и выбросила.
Дима уехал к матери на дачу окучивать картошку. Позвонил в три, сказал, что мать даёт шесть стульев и скатерть.
— Хорошо, — сказала Марина.
— Ты не дуешься?
— Нет.
— Вот и умница. Серёга к октябрю отдаст, кровь из носу. Ну не чужому отдал, а брату родному.
— Я слышала.
Вечером она вытащила коробку из-под простыней. Тридцать восемь тысяч и мелочь, которую она туда ссыпала с зарплаты.
Села на пол у шкафа, разложила купюры на четыре стопки, пересчитала, сложила обратно. Задвинула коробку на место.
Потом достала блокнот, где двадцать шестое было расписано по часам, с телефонами администратора, флориста и фотографа Ильи, которого она нашла через Олину одноклассницу.
Смотрела на страницу минут десять и не заплакала.
Закрыла блокнот, убрала в ящик под столешницей, к пакетам и старым квитанциям.
В воскресенье утром Марина поехала в «Веранду».
Администратор Жанна, крашеная в рыжий, с крупными кольцами, заулыбалась от двери:
— Мариночка, добрый день, а мы вас ждали с окончательным списком!
— Жанна, я снимаю бронь.
Улыбка сошла.
— Как снимаете? Двадцать шестое, до него три недели!
— Знаю. Предоплата невозвратная, в договоре написано. Я не претендую.
— Погодите, а что случилось? Может, перенесём? Девятое июня свободно.
— Нет. Спасибо.
Жанна повертела в руках телефон.
— Пятнадцать тысяч, между прочим. Жалко же.
— Жалко, — согласилась Марина.
Она вышла на набережную, постояла у парапета, отковыряла ногтем чешуйку краски с перил.
По дороге к автобусу зашла в магазин и взяла: два «Медовика» по четыреста тридцать, четыре упаковки нарезки по триста девяносто, банку оливок, пакет сока, шесть баночек красной икры по шестьсот сорок, батон, пачку масла и одноразовые тарелки, картонные, с золотым ободком, двадцать штук за девяносто рублей.
На кассе вышло шесть тысяч девятьсот восемьдесят пять.
Заплатила со своей зарплатной.
Дима вернулся в понедельник вечером, с дачи матери, с двумя мешками зелени и стульями в багажнике.
— Марин, помоги затащить!
Затащили, расставили в коридоре.
Он открыл холодильник и стоял там долго.
— А это чего?
— Это на двадцать шестое.
— Как на двадцать шестое? Это же на один раз поесть.
— Нет. Это на двенадцать человек.
Он закрыл дверцу, потом снова открыл.
— Марин. Тут нарезка. Икра в баночках. Ты салаты делать не будешь?
— Не буду.
— А горячее?
— Горячего не будет.
Дима засмеялся, но неуверенно.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Дочь замуж выходит. Родная твоя дочь.
— Выходит.
— И ты ей вот это на стол?
Марина взяла мешок с зеленью, вытряхнула укроп в раковину и стала перебирать.
— Дим, смотри. Я собирала двести сорок. Десять месяцев. Ты отдал двести за один вечер и даже не спросил. Значит, свадьба стоит того, что осталось.
— А осталось сколько?
— Тридцать восемь. И они не на свадьбу.
— А на что?
— На зубы. И на дорогу детям обратно.
Он смотрел на неё так, будто она перешла на другой язык.
— Марин, ты специально? Ты назло?
— Нет, — сказала она и отложила пожелтевшую веточку. — Я по средствам.
Ночью он ворочался, потом сел на кровати.
— Я Серёге позвоню. Пусть сто вернёт.
— Позвони.
— Вернёт. Куда денется.
Утром он вышел с телефоном на балкон. Через дверь было слышно:
— Ну а как я тут. Нет, я понимаю. Да я не наезжаю. А если хоть пятьдесят.
Вернулся серый.
— Он машину уже взял. В субботу забрал. Взнос внёс, договор подписал.
— Понятно.
— К ноябрю, говорит.
— Хорошо.
— Марин, ну скажи хоть что-нибудь!
Она положила ему на тарелку яичницу.
— Ешь.
Двадцатого позвонила Оля.
— Мам, привет. Нам во сколько приезжать? Поезд брать на утренний или на дневной?
Марина держала трубку плечом и вытирала стол.
— Оль, у нас будет дома.
Пауза.
— В смысле дома?
— В квартире у нас. Соберёмся своими, человек двенадцать.
— А кафе? Ты же говорила, ты куда-то ходила.
— Не сложилось.
— Мам. Что случилось?
Марина села.
— Дима отдал деньги брату. На машину.
Оля молчала секунд десять.
— Те, которые ты копила?
— Да.
— Все?
— Двести из двухсот тридцати восьми.
Опять пауза.
— Мама. Мама, я же ему в феврале сказала.
Марина выпрямилась.
— Кому?
— Диме. Он мне звонил, спрашивал, что тебе на день рождения подарить, восьмого же. Я говорю: ничего не покупай, она на нашу свадьбу собирает, лучше добавь.
— А он?
— А он: понял, Оль, сделаем.
Марина смотрела на тряпку в руке. Тряпка была из старой Диминой футболки, разрезанной на четыре части.
Вечером она поставила перед ним тарелку с макаронами и села напротив.
— Оля тебе в феврале говорила про свадьбу.
Он жевал.
— Не говорила.
— Она сегодня сказала, что говорила. Ты ответил: понял, сделаем.
Дима отложил вилку.
— Ну может, и сказал. Мало ли кто чего по телефону говорит. Я в феврале не знал, что у Серёги так выйдет.
— Ты знал, на что лежат деньги.
— Знал! — он повысил голос впервые за две недели. — Знал. И что теперь, расстрелять меня? Я думал: свадьба и свадьба, расписаться — двадцать минут делов. А у брата реальная проблема, живой человек, ребёнок в школу идёт. Не праздник с фотографом.
— Значит, вот так.
— Значит, так! Да. Прости. Только великомученицу из себя не строй, я тебя умоляю. Ты эту свадьбу сама выдумала, тебя никто не просил. Оля скромно хотела, у свекрови посидеть. Это тебе надо было, чтобы все ахнули: ах, Марина, какая мать, какой зал, какие цветы. Ты себе копила, не ей.
Марина взяла солонку и переставила на середину стола.
Процентов на сорок он был прав. Она это знала.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда обзванивай.
— Кого?
— Гостей. Тридцать человек знают: двадцать шестого в четыре, набережная. Твоя мать, Серёга с Иркой и Настей, дядя Валера, Тамара Петровна с мужем, мои с работы. Позвони каждому и скажи, что кафе отменяется, сидим дома, помещается двенадцать.
— Почему я?
— Потому что решение твоё.
— Марина.
— Я сказала.
Он звонил три вечера подряд. Из комнаты доносилось:
— Да, планы поменялись. Нет, всё нормально. Ну так вышло. Дома посидим, по-семейному.
Мать перезванивала дважды. Марина слышала, как он отвечает всё тише:
— Мам, ну какая разница. Мам, не начинай. Мам.
Серёга не позвонил ни разу.
К двадцать третьему из тридцати подтвердили семеро. Тётки из Балашова, которые, как выяснилось, всё-таки собирались и уже взяли билеты, сдали их с потерей и обиделись насмерть.
Двадцать шестого Марина встала в шесть.
Разложила нарезку по тарелкам — колбасу веером, сыр отдельно. Открыла баночки, намазала сорок бутербродов, выложила на плоское блюдо, затянула плёнкой. Порезала батон. Промыла оливки. Достала торты, чтобы согрелись.
Стулья свекрови расставила вдоль раздвинутого стола. Скатерть постелила ту, что Нина Фёдоровна прислала, — плотную, с вышитыми по углам петухами.
В девять приехали Оля с Кириллом. Оля вошла в джинсах, с пакетом, в котором лежало платье: простое, кремовое, из магазина, за шесть тысяч.
Обнялись в коридоре.
— Мам, оно нормально?
— Оно красивое.
— Я длинное хотела, но там ткань такая, что мнётся.
— Это хорошее.
Расписались в двенадцать, в ЗАГСе на Первомайской, в маленьком зале, где регистратор с высокой причёской говорила слова наизусть и один раз запнулась на фамилии. Снимал Кирилл — с телефона на штативе, и Оля потом с рук, и Марина сделала несколько кадров, все смазанные.
Дима стоял в костюме, который надевал последний раз на похороны отца. Костюм жал в плечах.
Домой поехали на двух машинах. Одна была Серёгина: серая, не новая, но чистая, с ещё не снятой плёнкой на сиденьях.
Серёга привёз конверт, а Настя — плюшевого медведя выше себя. Медведя поставили в угол, и он весь вечер загораживал розетку.
За столом было тесно и шумно. Одиннадцать человек, считая Настьку, которая лазила под скатертью.
Нина Фёдоровна оглядела стол и сказала громко, как всегда говорила:
— Скромненько, но со вкусом. Марин, ты ж вроде салаты всегда на четыре тазика крутила.
— В этом году без салатов.
— Я-то что, я молчу. Хотя оливье бы съели.
Тамара Петровна принесла коробку конфет и лимонад и всё повторяла, что дома душевнее, чем в этих кафе, где официанты над ухом стоят.
Кирилл сказал тост, длинный и путаный, и поблагодарил Марину за то, что приняла.
Серёга поднялся со стаканом.
— Ну, Олька. Поздравляю. Ты знаешь, я тебя с горшка помню, — тут он посмотрел на Марину, сбился и сел. — Короче, счастья. Долгих лет.
Дима встал последним.
— За молодых.
И всё.
К десяти разошлись. Оля с Кириллом ушли в её комнату, которую Марина все эти годы держала пустой, только вещи туда складывала.
Марина мыла посуду. Тарелки с золотым ободком выбросила стопкой, все сразу, в мусорный пакет.
Дима стоял в дверях, в рубашке от костюма, с расстёгнутым воротом.
— Нормально посидели.
— Нормально.
— Мать говорит: по-домашнему.
Марина протёрла раковину.
— Марин.
— Что?
— Ты мне это долго припоминать будешь?
Она выжала тряпку и повесила на кран.
— Я не припоминаю. Я просто больше не буду за двоих.
— Это как?
— Это так. Решаешь за общее — разгребай и последствия. Я больше не разгребаю.
Он постоял и ушёл к телевизору.
Утром дети уезжали дневным. Марина отдала дочери конверт с двадцатью тысячами.
— Мам, не надо.
— Надо. На дорогу и на первое время.
— Мам.
— Оль, возьми, не спорь.
Оля взяла. Постояла в коридоре и сказала тихо:
— Ты из-за кафе не переживай. Мне правда нормально было. Мне даже лучше: там бы я весь вечер сидела и улыбалась чужим людям.
— Я знаю.
— Ты правда знаешь?
— Правда.
Они уехали.
В четверг Марина сходила к стоматологу и отдала восемь двести. В понедельник отработала первую смену: отпустила бабушке таблетки от давления, объяснила молодой маме, как разводить порошок.
По дороге домой зашла в отделение банка на углу, где всегда очередь и один рабочий автомат.
Открыла накопительный счёт. На своё имя, уведомления на свой номер.
Внесла девять тысяч восемьсот — всё, что осталось от коробки.
— Цель накопления укажем? — спросила девушка. — Чтобы в приложении красиво отображалось.
— Не надо цель.
— Можно просто «сбережения».
— Пусть «сбережения».
Дома Марина разулась, прошла на кухню, поставила чайник.
Достала из ящика блокнот — тот самый, с расписанным по часам двадцать шестым мая, с телефонами Жанны, флориста и фотографа Ильи.
Открыла. Пролистала. Всё карандашом, кое-где стёрто и переправлено.
Она вырвала эти листы, все до чистых, сложила пополам, потом ещё раз и убрала в карман халата.
Блокнот вернула в ящик — половина чистая, пригодится.
Чайник закипел и отключился.
Марина насыпала заварку в кружку, залила, накрыла блюдцем. Достала из холодильника остатки сыра, отрезала два ломтя хлеба, положила сыр сверху.
Из комнаты бубнил телевизор, Дима изредка охал под нос.
Она села, придвинула тарелку и стала есть.
