— Наташ, ты присядь. Я тут всё систематизировала.
Наталья сняла с плиты сковороду. Среда, половина восьмого, кухня в трёшке на Северном — и посреди стола папка на пружине, которую Анжела принесла в дом без единого звонка.
— Аня, ты откуда взялась?
— С автобуса. Ром, чайник поставь.
Роман поставил чайник. В собственной кухне он двигался так, будто пришёл по записи.
Анжела уже раскладывала распечатки веером, по одной, как пасьянс. Ногти с блёстками, отросшие у основания.
— Тебе, Наташ, повезло, конечно. Сорок два, а живёшь как барыня. Премию дали, я слышала.
Слышала она. Наталья открыла приложение, посмотрела на остаток, закрыла. Триста двенадцать тысяч по итогам полугодия, зачислили в понедельник. Знали двое — она и расчётный отдел. Значит, трое.
Кристина сидела за угловым столом с телефоном. Первый курс, сессия закрыта, за месяц ни разу не попросила у матери денег.
— Так. Это микрозайм первый. Это второй. Это третий. Это две карты банковские. Это кредитка. Это рассрочка на кухню, я себе гарнитур брала, помнишь. Это садик, за три месяца.
Наталья вытерла руки. Повесила полотенце на крючок.
— Итого?
— Восемьсот девяносто.
— Тысяч?
— Ну не рублей же!
Анжела разложила свои долги по столу раньше, чем сняла босоножки
— Ты не переживай, я всё посчитала. Закроешь микрозаймы, там всего двести восемьдесят, — остальное сама потяну. Ну, Ромка добавит, вы ж вместе живёте.
— Я не переживаю.
— И правильно! Мы ж семья.
Анжела придвинула к себе тарелку с котлетами, которую Наталья только что сняла с плиты. Взяла вилку.
— Ромк, мама сегодня звонила. Говорит, Наташка на заводе премию получила. Говорит, невестка обязана родне помочь, мы ж её как дочь принимали.
Как дочь. Двадцать лет назад Тамара Викторовна объясняла гостям на свадьбе, что сынок мог бы и получше найти, да эта хоть при должности. Один укол — и хватит.
— Аня, ешь спокойно.
— Да я спокойно. Это ты у нас железная, у тебя всё по полочкам. Тебе бы мои проблемы.
— Какие?
— Такие! Тимоха в садик не ходит, потому что долг. Пять лет ребёнку! А ты котлеты жаришь и молчишь.
Телефон у Анжелы задребезжал на клеёнке. Она ткнула в экран костяшкой — руки были в котлете — и попала в громкую связь.
— Ну что, дала?! — заполнила кухню Тамара Викторовна. — Ты ей прямо скажи: у неё премия триста, а у меня внук без садика сидит! Она обязана, мы её девчонкой в семью взяли, я её как дочь принимала!
— Мам, я потом перезвоню.
— Чего потом! Ты сядь и не вставай, пока не даст! И на Ромку дави, Ромка мягкий, он её уговорит. У них квартира трёхкомнатная, дочь на дневном учится, куда им деньги!
Анжела ткнула в экран второй раз. Уже пальцем.
Роман изучал шов на клеёнке.
— Продолжай, — сказала Наталья. — Я слушаю.
— Да чего продолжать, мать переживает просто.
— Переживает.
Ипотеку они взяли в одиннадцатом году. Платёж двадцать три тысячи, из них восемнадцать её. Закрыли в двадцать втором, последний платёж Наталья внесла в декабре, в обед, между авансовым отчётом и сверкой. Тамара Викторовна на новоселье тогда сказала, что «Ромка наконец семью в люди вывел».
— Ром, ну ты объясни ей. Ты у нас самая обеспеченная, Наташ. Тебе премию дали, а мне детей кормить. Родная кровь — святое.
Роман отложил телефон.
— Наташ, ну она ж моя сестра.
— И?
— Дай ей хоть двести. У тебя премия триста, ты не обеднеешь. Осенью вернёт.
Наталья взяла с края стола верхний лист. Шрифт мелкий, серый, контора с названием из двух весёлых слогов.
— «Дата выдачи двадцать восьмое июня, сумма семьдесят пять тысяч, назначение — потребительские нужды».
Она положила лист обратно.
— Аня, а куда семьдесят пять двадцать восьмого июня ушло?
Тишина.
— Я спрашиваю нормально. Двадцать восьмое июня. Семьдесят пять. Куда?
— Да мы с Витькой в Абхазию слетали, а он потом обещал вернуть, а сам съехал! Я одна теперь с этим сижу!
Анжела осеклась. Поздно.
Кристина подняла глаза от телефона. Ничего не сказала. Посмотрела на тётку тем самым долгим студенческим взглядом, каким смотрят на препода, забывшего, что он говорил на прошлой лекции.
— В Абхазию, — сказала Наталья.
— На восемь дней! Первый отпуск за четыре года! Я что, не человек?
— Человек.
— Вот именно! А ты сидишь как счётная машинка! Тебе легко, у тебя муж, дочь, квартира. А у меня ни кола ни двора и двое на руках!
— Кола и двора не было. Был платёж. Одиннадцать лет.
— Ой, только не начинай считать!
— Я бухгалтер, Аня. Я больше ничего не умею.
Анжела откинулась на спинку. Крупное кольцо с камнем на пухлом пальце — то самое, которое она в марте фотографировала с подписью «побаловала себя».
— Знаешь, что мама про тебя говорит? Что вы с Ромкой как два сыча живёте. Одну дочь родила и успокоилась.
— Одну.
— Вот! Одну! А могли бы ещё, вам сорок с копейками всего. Хотя тебе-то уже поздно, конечно.
Наталья отодвинула от себя солонку. На сантиметр.
— Поздно?
— Ну а как. Сорок два.
— Ясно.
Она встала и вышла из кухни. Роман проводил её глазами и не встал.
Наталья открыла ноутбук и пересчитала чужую жизнь при всех
Рабочий ноутбук лежал на подоконнике в комнате — она в июле доделывала полугодие из дома. Наталья принесла его на кухню, отодвинула локтем анжелин пасьянс и подняла крышку.
— Ты чего? — насторожилась Анжела.
— Считаю.
— Чего считать, я всё посчитала!
— Ты сложила. Это разные операции.
Пятнадцать минут она вбивала в таблицу суммы с распечаток: тело, ставка, срок, штраф за просрочку. Анжела ела котлету и косилась в экран.
— Смотри сюда. Три микрозайма — ноль восемь процента в день. Это двести девяносто два годовых. Ты вносишь минималку — она уходит в проценты, тело не двигается.
— И чего?
— Того. Если гасить, как ты предлагаешь, по возможности, — через восемнадцать месяцев ты будешь должна не восемьсот девяносто. Ты будешь должна миллион триста сорок. Полтора года платежей — и минус четыреста пятьдесят.
Анжела перестала жевать.
— Так поэтому я и пришла!
— Ты пришла не за расчётом.
Наталья нажала на печать. Принтер в углу заворчал и вытолкнул лист. Она положила его перед Анжелой — не пододвинула, а положила, ровно, как кладут акт сверки.
— Второй документ. Погашение из твоих денег. В салоне у тебя сорок две, ты сама говорила. Подработка на дому — двенадцать. Алименты на Тимофея — четыре двести, когда приходят. По старшему исполнительного листа у тебя нет, ты его не оформляла.
— Не лезь в мои алименты!
— Ты сама принесла свои документы ко мне на кухню.
Внизу таблицы стояла жирная строка.
— Тридцать тысяч в месяц. Сначала микрозаймы, они самые дорогие. Потом карта, потом банки. Тридцать четыре месяца. Останется двадцать восемь на троих. Аня, реально — вот так. С моих — нет.
— Наташ, ты человек или где?!
За стеной у соседей стукнули по батарее.
— Я к тебе как к сестре! А ты мне бумажку!
Наталья взяла свой телефон. Полистала. Развернула экраном к Анжеле.
— Позапрошлый год, апрель. «Наташ, скинь сорок до зарплаты, верну пятого, чтоб Ромка не знал». Пятое было два года назад.
— Ой, я забыла!
— Я нет.
Роман кашлянул.
— Наташ, ну зачем ты так.
— По займам должник — ты, Аня. Ни я, ни Рома не поручители, подписей наших нигде нет. Ваши долги — ваша ответственность. Помочь могу, если захочу. Не хочу.
— Ромка! Ты мужик или подкаблучник?! Скажи ей! Мать так и говорила — она тебя под себя подмяла!
— Ром, премия моя. Сестра — твоя.
Роман встал.
— Пойду в магазин. Хлеб кончился.
Хлеб лежал на столе, в пакете, полбатона.
Дверь щёлкнула. Хозяин квартиры покинул помещение по вопросу, который сам себе только что придумал.
Кристина отложила телефон. Прошла к столу, забрала анжелину чашку с недопитым чаем, поставила в раковину. Вернулась на своё место.
Она не сказала ни слова. Анжела покраснела пятнами — от шеи до висков.
— Дожили. Ребёнок из-за стола выгоняет.
— Никто тебя не выгоняет. Чай остыл.
— Я по-человечески пришла!
— С папкой.
— А как ещё?! Мне ж на слово не поверят!
— Я тебе верю. Восемьсот девяносто — правда. И Абхазия правда.
Анжела выдернула из веера мятый чек и потрясла им в воздухе.
— А это?! Тоже Абхазия?! Это ботинки зимние, обоим! Двадцать четыре тысячи! Ты представляешь, сколько сейчас детская обувь стоит?!
— Представляю. Кристине в прошлом году брали.
— Так помоги!
— Двадцать четыре — помогу. Прямо сейчас, переводом. Восемьсот девяносто — нет.
Анжела опустила чек на стол.
— Двадцать четыре мне не решают.
— Значит, дело не в ботинках.
Анжела стала сгребать распечатки обратно. Торопливо, неровно, комом. Лист с двадцать восьмым июня зацепился за пружину и порвался пополам.
Она не подняла.
— Живите, — сказала она уже в коридоре, вбивая ногу в босоножку. — Богато живите. Только потом ко мне не приходите.
— Не придём.
Роман вернулся через час. Без хлеба.
Снял ботинки, прошёл на кухню, увидел на столе два листа — расчёт и график — и не тронул ни один.
— Ты жёстко с ней.
— Я с ней по фактам.
— Она ж не со зла.
— Ром, она в июне слетала в Абхазию на заёмные под ноль восемь в день. А в июле приехала к нам с папкой.
Он ничего не ответил. Достал телефон.
Через две недели Анжела набрала уже не её номер
Позвонила она Роману. Попросила «хоть пятьдесят, на садик, ребёнка не берут». Роман перевёл тридцать со своей карты и сам сказал об этом за ужином, между вторым и чаем, глядя в тарелку. Наталья не комментировала. Его зарплата, его сестра, его решение — считать чужие переводы она перестала ровно в тот вечер со сковородой.
Тамара Викторовна на день рождения Натальи не приехала. Передала через сына, что занята внуками. Внуков она видит два раза в год, но формулировка красивая, спорить никто не стал. Торт доели вдвоём с Кристиной.
Кристина в тот же вечер написала матери в мессенджер: «Мам, ты правильно. Тётя Аня всегда так». Больше эту тему в доме не поднимали.
Через месяц Анжела выложила в соцсети фотографию из спа-салона: халат, полотенце на голове, подпись «побаловала себя». Роман эту фотографию увидел. Наталья как раз проходила мимо с бельём и заметила, как он закрыл приложение. Не открывал три дня.
В четверг Наталья перевела премию на отдельный вклад — вход только по её лицу.
