— А банки где?! Я Юльке ещё в мае сказала — тридцать литров огурцов и ассорти на ней!
Марина дописала строку в таблице и только потом подняла голову. Валентина Петровна стояла в дверях веранды: в одной руке пакет с крышками, в другой телефон. Во дворе хлопал багажник.
— Не будет банок, — сказала Марина.
— Чего не будет?
— В этом году не кручу.
Свекровь положила пакет с крышками прямо на распечатки, лежавшие на столе. Крышки звякнули.
— Ты чего это, а? Суббота. Двадцать пятое. Огурец пошёл.
— Пошёл, — согласилась Марина и вернулась к ноутбуку.
Во дворе Юля уже выгружала ящики. Не пустые — с банками. Литровые, трёхлитровые, вымытые, перевёрнутые горлышком вниз, переложенные газетой. Четыре ящика. Пятый — с крышками и закаточной машинкой. Тара приехала раньше согласия.
— Ген, ты бы помог! — крикнула Юля мужу.
Гена вылез из машины, взял один ящик, донёс до крыльца, поставил и сел на ступеньку. Достал из кармана солёный огурец в салфетке.
Юля вошла на веранду с тетрадным листом.
— Мариш, я тут расписала. Нам с Геной десять литров огурцов, шесть ассорти, кабачковой пять банок. Маме — она сама скажет. Дениске компота, он вишнёвый любит. Ну и на зиму общее.
Она положила лист на клавиатуру.
Марина сдвинула лист в сторону.
— Юль, я не кручу.
— В смысле?
— В прямом.
Юля посмотрела на неё, потом на мать, потом засмеялась.
— Мам, она шутит.
Валентина Петровна не ответила. Она уже открывала холодильник.
Дальше пошло по накатанной. Из холодильника были вынуты Маринины контейнеры и переставлены на подоконник — «а то мне сюда мясо надо». Ноутбук отправился туда же: «стол нужен, ты чего разложилась». Дениска, двенадцати лет, молча вытащил зарядку из розетки над столом и воткнул свою. Юля повесила на сушилку, где висели Маринины вещи, четыре мокрых полотенца, сдвинув чужое к самому краю.
— И в синей комнате перестели, — распорядилась свекровь через плечо. — Мы до воскресенья. До того воскресенья, не до этого.
Костя появился в дверях в шортах и с ключами от машины.
— Я за углём.
— Костик, возьми ещё сахару мешок, — тут же откликнулась мать. — Килограммов десять. Нет, пятнадцать.
— Ага.
Он вышел, не посмотрев на жену. Хозяин участка в это время решал главный вопрос лета: уголь брать в мешках или россыпью.
— Кстати, — Валентина Петровна села напротив, разложив на клеёнке телефон, очки и связку ключей. Ключи были от дачи и от погреба, свои, отдельные. — Костик сказал, отпускные тебе двадцатого капнули. Вот на сахар и на крышки как раз.
— Сколько мне капнуло, знает только банк и я, — сказала Марина.
— Ну девяносто шесть, он говорил.
Марина открыла приложение. Не для того, чтобы проверить. Просто чтобы не смотреть на свекровь.
Цифры она знала наизусть. Бабушкина двушка в Туле, наследство, продана в двадцать четвёртом за четыре восемьсот. Скважина здесь — триста восемьдесят, лето двадцать второго. Крыша на бане и полы — шестьсот двадцать. Забор со стороны дороги и теплица — двести десять. Итого миллион двести десять тысяч ушло в участок, который ей не принадлежал ни на один квадратный сантиметр.
А ещё раньше, шесть лет назад, за этим же столом, Костя сказал гостям: «Да Маринка всё закатает, у неё рука лёгкая, она у нас мастер». Её никто не спросил. Она была новая, ей хотелось понравиться. Она кивнула.
С тех пор кивать было уже не обязательно.
За забором показалась Нина Фёдоровна с ведром. Валентина Петровна оживилась и пошла к сетке.
— Ниночка! Ты глянь, как у нас баня-то стоит теперь! Костик перекрыл, всё сам организовал. И скважину пробурил, второй год пьём — вода как слеза.
— Хороший у тебя сын, — сказала Нина Фёдоровна.
— А то! И невестку вон пристроил. — Свекровь понизила голос, но не настолько, чтобы не слышала веранда. — Мы на её заготовках тысяч по сто пятьдесят в год выгадываем, Нин. Магазинное-то нынче кусается. Так что грех жаловаться.
Юля на веранде фыркнула в чашку.
Марина закрыла приложение.
Калитка стукнула. Во двор зашёл Серёга — тот самый, который бурил, — в резиновых сапогах, с сумкой инструмента.
— Здрасьте всем. Марин Сергевна, я насос глянуть, вы говорили — гудит.
— Гудит, — кивнула Марина.
— Какая она тебе Марина Сергеевна, — засмеялась свекровь. — Ты к хозяевам обращайся.
Серёга поставил сумку и посмотрел на неё спокойно, как смотрят на человека, который перепутал адрес.
— Дак за скважину-то Марина Сергевна платила. И за насос. Я ей чеки отдавал, все до одного, в мае двадцать второго. Она ещё копию просила, я на телефон фоткал.
Стало тихо. Гена перестал жевать.
— Ну переводила, — быстро сказала Валентина Петровна. — Семейные же деньги. Что тут такого.
— Мне без разницы, чьи, — пожал плечами Серёга. — Я к тому, что договаривалась она. И объяснял я всё ей.
Он ушёл к скважине.
Юля положила телефон на клеёнку и подтолкнула его к матери.
— Мам. Ты в чат заглядывала?
— Некогда мне.
— Загляни.
Валентина Петровна надела очки, потыкала в экран, и лицо у неё стало торжественным.
В общем родовом чате «Наши» висел скриншот. Договор купли-продажи. Май двадцать шестого, дом с участком шесть соток, три миллиона сто. Покупатель — Марина. Подпись под скриншотом: «Наша Заготовка гнездо вьёт. Это ей на банках накрутили, что ли?»
— Ты в моей сумке лазила, — сказала Марина.
— Она в машине валялась, — не моргнула Юля. — Открытая.
Кличка была не новая. В чате её звали Заготовкой два года. Костя два года состоял в этом чате.
— Так, — Валентина Петровна сняла очки. — Это что такое? Три миллиона? Ты откуда взяла три миллиона?
— От продажи бабушкиной квартиры.
— И молчала?!
— Не спрашивали.
— Половина Костина! — Юля даже привстала. — Вы в браке!
— Наследство не делится. И то, что куплено на деньги от наследства, — тоже, если видно, откуда деньги. У меня видно. Выписка со счёта, вся цепочка, назначения платежей.
— Юрист нашлась, — свекровь сложила руки на груди. Кольца на пальцах глухо стукнули друг о друга. — Тайком дом покупает. От мужа. От семьи. Значит, готовилась. Змея.
— Готовилась, — сказала Марина.
— Да для кого тебе дом-то?! — вдруг взвизгнула Валентина Петровна. — Детей нет, живёте пустые, как два сыча, тебе сорок четыре! Для кого?! Для кота?!
Марина закрыла крышку ноутбука. Медленно, до щелчка.
— Для себя, — сказала она.
— Тьфу.
— Вы сказали «пустые»?
— А как ещё! Я мать, я имею право!
— Имеете, — согласилась Марина и налила себе воды.
Валентина Петровна почувствовала, что бьёт не туда, и перешла на то, что действовало всегда.
— Ты, деточка, забыла, где сидишь. Дом — мой. Участок — мой. Свидетельство на моё имя. Захочу — завтра тебя тут не будет. И в квартире ты на птичьих правах, квартира Костикова, добрачная, прописка твоя — это бумажка, а не собственность, поняла?
— Захотите — выставите, — ровно сказала Марина.
Свекровь осеклась. Крика не было, слёз не было, и от этого стало неуютно.
Она схватила телефон, зажала зелёный кружок и заговорила, отвернувшись к окну, — быстро, вполголоса, уверенная, что пишет сестре в личные сообщения.
Телефон Дениски лежал на клеёнке и в этот раз работал не на бабушку.
— Да куда она денется, Люсь. Пошумит и закрутит, как миленькая. Её сюда пустили, пусть отрабатывает. Ишь, барыня выискалась, с домиком.
Голосовое ушло в «Наши». Все четырнадцать человек. Включая тех, кто сидел за столом.
Дениска первым понял и хихикнул. Юля дёрнулась выключить, но кнопка уже была нажата — второй раз, на повтор.
Гена отодвинул от себя рюмку.
Валентина Петровна не опускала руку с телефоном.
— Это не так надо понимать, — сказала она.
— А как надо? — спросила Марина.
Во дворе зашуршали шины. Костя вошёл с мешком угля на плече, поставил его у крыльца, вытер лоб.
— Чего у вас?
— Костя, — сказала Марина. — Ты знаешь, как меня зовут в чате?
Он посмотрел на мать. Потом на сестру. Потом на мешок угля, будто мешок мог ответить.
— Ну… это же шутка.
— Два года?
— Марин, ну ты чего заводишься.
— И про договор ты знал.
Он молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы не соврать вслух.
— Юлька в четверг скинула, — сказал наконец. — Я думал, само рассосётся.
— Само, — повторила Марина.
Она встала. Прошла в комнату. Вернулась с одним листом бумаги.
Положила его на клеёнку, между блюдом с помидорами и связкой чужих ключей.
Обычная распечатка из банка. Годовая аналитика по карте, категории, суммы. Одна строка была обведена ручкой. Обведена дважды — овал на овале, второй чуть кривее первого.
— Двести четырнадцать тысяч триста рублей, — сказала Марина. — Продукты, сахар, крышки, банки, соль, специи, мясо на шашлык, бензин до оптовой базы и обратно. Прошлый сезон, июнь — сентябрь. Обвела в январе, когда посчитала. Второй раз обвела в марте, когда пересчитала и не поверила.
— Ты чего, счета нам выставляешь? — Свекровь привстала.
— Нет. Я вам показываю, во что вы выгадывали сто пятьдесят.
Она провела пальцем ниже.
— Скважина — триста восемьдесят, двадцать второй год. Крыша и полы в бане — шестьсот двадцать. Забор и теплица — двести десять. Итого миллион двести десять в участок, который мой ровно настолько, насколько вы разрешите. Оставшееся — три миллиона пятьсот девяносто. Из них три сто — мой дом. Наследство от бабушки, продано в двадцать четвёртом, деньги лежали на отдельном счёте, не смешивались. Каждый перевод — с назначением. Это личное имущество, Валентина Петровна. Ни делить, ни оспорить.
— Костик! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит?!
Костя изучал узор на клеёнке.
— Я ничего не забираю, — сказала Марина. — Я просто больше не даю.
Валентина Петровна пошла к двери. Дошла до середины веранды и села обратно на скамью, мимо которой шла.
Гена встал.
— Юль, поехали.
— Ген, куда, мы же до воскресенья…
— Поехали, — сказал Гена. — Банки в машину загрузи. Пустые как приехали, так и уедут.
Марина сняла с кольца ключ от дачи и положила рядом с распечаткой. Лист остался лежать на видном месте, придавленный связкой чужих ключей.
— Уголь бери в мешках, — сказала она Косте. — Россыпью грязно.
И вышла к машине.
Через три недели Нина Фёдоровна, соседка через забор, у которой Марина забирала оставшуюся рассаду, рассказала: Валентина Петровна в августе позвала помогать жену племянника, из Серпухова, — мол, приезжай, огурец пропадает, и тара есть. Жена племянника ответила так, что Нина Фёдоровна пересказывать не стала, только рукой махнула. Огурец у свекрови пропал весь. Кабачки тоже.
Потом свекровь позвонила Марине сама. Голос был другой — тихий, с придыханием: «Мариночка, ну мы же родные люди, ты бы приехала хоть на выходные, я одна не управляюсь». Марина сказала «нет» и положила трубку. Второй раз не звонили.
Костя приезжал дважды. Оба раза с одним и тем же: «ну ты же понимаешь, это мать». В третий раз написал, что подаёт на раздел квартиры — и осёкся, потому что квартира была его добрачная и делить там было нечего, кроме собственных слов.
Из чата «Наши» Марина вышла в тот же вечер, кнопку нажала один раз. Юля с Геной с тех пор на дачу не ездят: Гена купил прицеп и возит семью на озеро под Тулой. Дениска, говорят, всё лето снимал что-то на телефон. Серёга поменял насос — счёт прислал Марине, она оплатила и попросила больше на тот адрес не выезжать.
В субботу закатала восемь банок огурцов. Себе.
