Утро началось с того, что у чайника снова запала кнопка. Марина нажала три раза, прежде чем внутри щёлкнуло и загудело. На дне заварочника лежали две вчерашние чаинки, приклеившиеся к стенке, и она смыла их струёй, глядя, как они кружатся и уходят в слив. За окном дворник скрёб лопатой по асфальту — снег ночью пошёл мокрый, тяжёлый, и теперь его сгребали в серые кучи вдоль бордюра.
На плите стояла эмалированная кастрюлька с отколотым краем — Олег всё грозился её выбросить, а Марина всё не давала. В ней варилась овсянка. Она помешивала ложкой и слушала, как в ванной шумит вода, как муж откашливается, как скрипит старый смеситель, который они собирались менять уже третий год.
— Кашу будешь? — крикнула она.
— Некогда, — отозвался Олег из-за двери. — На девять совещание. Я кофе на ходу.
Обычное утро. Таких у них было тысячи. Двадцать два года — если считать от той свадьбы в мае, когда у неё лопнула бретелька на платье и подруга закалывала её булавкой прямо в туалете загса.
Марина выключила плиту. На холодильнике под магнитом висел листок — список продуктов её рукой и ниже, кривыми буквами, приписка Олега: «сыр не тот бери, а который в синей упаковке». Она посмотрела на этот листок дольше, чем нужно. Потом сняла его, свернула и сунула в карман халата.
Сегодня в одиннадцать ей идти к врачу за результатами.
***
Всё началось две недели назад. Ничего особенного — она пошла на плановую диспансеризацию, потому что на работе выдали направление и сказали, что кто не пройдёт, того лишат путёвки в санаторий. Марина не собиралась в санаторий, но пошла — чтобы отстали.
Терапевт послушала, постучала, отправила на флюорографию и УЗИ. А потом позвонили и сказали: «Марина Сергеевна, вам нужно подойти. И желательно не откладывать».
Она не сказала Олегу. Зачем пугать раньше времени? Сходила на КТ, сдала анализы. Врач, немолодая женщина с усталыми глазами, смотрела на снимки долго, водила по ним кончиком ручки.
— Вот здесь у нас образование, — сказала она наконец. — В лёгком. Размеры приличные. Пока рано о чём-то говорить, нужна биопсия, нужно смотреть. Но я вас не буду обманывать: картина настораживающая.
— Настораживающая — это как?
— Это значит, что мы не исключаем онкологию. Не пугайтесь заранее. Бывает всякое. Но обследоваться нужно быстро.
Марина сидела и смотрела на пресс-папье на столе — тяжёлый стеклянный шар, внутри которого застыл какой-то синий цветок. И почему-то думала не о лёгких, не о биопсии, а о том, что не выключила утюг. Точно выключила. Нет, кажется, выключила.
— Хорошо, — сказала она. — Что мне делать?
Врач начала объяснять: направление, очередь на биопсию, консилиум. Марина кивала, записывала в телефон. Руки не дрожали. Она вообще всегда была такая — в детстве, когда бабушка умирала, она одна не плакала, за что тётка потом полгода называла её бесчувственной.
Домой она шла пешком через весь район. Мимо школы, откуда высыпала орущая малышня, мимо аптеки с зелёным крестом, мимо магазина, где надо было взять сыр в синей упаковке. Она зашла и взяла. И хлеб. И творог. Жизнь ведь не остановилась.
***
Олегу она сказала вечером. Дождалась, пока он поест, посмотрит новости, отойдёт от рабочего дня. Села напротив за стол, сложила руки.
— Олег, мне нужно тебе сказать. Только ты не пугайся.
Он сразу напрягся. Он всегда пугался слов «нужно сказать».
— Что случилось?
— У меня нашли образование в лёгком. Пока не ясно что. Нужна биопсия. Врач говорит, не исключают… плохое.
Он молчал. Марина смотрела ему в лицо и видела, как оно меняется — сначала непонимание, потом что-то похожее на страх, а потом… она не сразу поняла, что это. Раздражение? Досада?
— В смысле рак? — спросил он.
— Пока никто этого не сказал. Нужно обследоваться.
— Ну ты даёшь, — он встал, прошёлся по кухне. — А чувствовала себя нормально, ничего не говорила.
— Так я и сейчас чувствую себя нормально.
— И что теперь?
— Теперь буду лечиться. Если подтвердится.
Он остановился у окна, отвернулся. Плечи у него были напряжённые, чужие. Марина ждала, что он подойдёт, обнимет, скажет что-нибудь. Она даже не заплакала пока — берегла эти слёзы на его плечо. Но он не подходил.
— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь, — а точно всё так серьёзно? Может, ошибка. Врачи вечно перестраховываются.
— Может, и ошибка. Поэтому и обследуюсь.
Он ещё постоял, потом ушёл в комнату. Через стену было слышно, как работает телевизор.
Марина убрала со стола. Помыла две тарелки, вилку, нож. Вытерла руки о полотенце с петухами — это полотенце ей подарила свекровь на какой-то праздник, лет пятнадцать назад, и оно до сих пор было как новое, потому что им никто не пользовался, кроме неё.
***
Дальше было хуже.
Олег как будто отодвинулся. Не сразу, не в один день. Но с каждым днём между ними становилось всё больше воздуха. Он стал задерживаться на работе. Стал спать на диване в гостиной — сказал, что она ворочается и он не высыпается. Перестал спрашивать, как дела с обследованием.
А через неделю, когда Марина вернулась с очередной сдачи анализов, он сидел на кухне с уже собранной спортивной сумкой у ног.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Она села. Она уже всё поняла, но всё равно села.
— Марин, я не могу так. Я честно скажу, как есть. Я всю неделю думал. Я не тот человек, который может… ну, вот это всё. Больницы, капельницы, химия. Я слабый в этом смысле, я знаю. Я не выдержу.
— Я тебя пока ни о чём не просила.
— Так в том и дело, что попросишь. И я не смогу. И буду тебя подводить, и мы оба будем мучиться. — Он поднял глаза, и в них было что-то отчаянное, но какое-то мелкое, для себя отчаянное. — Я не хочу гробить свою жизнь рядом с тобой. Понимаешь? Мне сорок девять. У меня ещё, может, есть время пожить нормально.
Марина молчала.
— Ты только не думай, что я гад, — заторопился он. — Я буду помогать. Деньгами там. Но жить… я так не могу.
— Пожить нормально, — повторила она тихо. — А я, значит, поживу ненормально.
— Марин, не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я просто повторяю твои слова.
Он встал, взял сумку. У двери обернулся:
— Я поживу у Витька пока. Потом решим по-человечески.
Дверь закрылась. Марина осталась сидеть. За окном опять пошёл снег — мелкий, сухой, декабрьский. Она сидела и смотрела, как он ложится на карниз, и думала, что вот сейчас, кажется, надо заплакать. Но слёз не было. Только внутри стало очень тихо и очень пусто, как в квартире после того, как из неё вынесли всю мебель.
***
Через три дня он позвонил и сказал деловым голосом, что хочет «решить вопрос с квартирой».
— Какой вопрос? — не поняла Марина.
— Ну как какой. Будем разводиться — надо делить. Я тут прикинул: квартира трёшка, стоит прилично. Моя доля — половина. Я не жадный, я по совести. Можешь мне выплатить, можешь продавать и делить.
Марина держала телефон и смотрела на трещину в потолке, которую они с Олегом заклеивали ещё в позапрошлом году.
— Олег, — сказала она. — Ты сейчас серьёзно? Ты уходишь от больной жены и в первую очередь думаешь о квадратных метрах?
— Я думаю о будущем. И ты не больная пока, это ещё не доказано. Не надо давить на жалость.
Она положила трубку. Руки всё-таки задрожали — не от страха, от злости. Первый раз за всё это время.
Вечером она позвонила Вере.
***
Вера была её подругой ещё со школы, а по профессии — юристом. Двадцать лет проработала в конторе, которая занималась как раз семейными делами и недвижимостью, и Марина не знала человека, который бы разбирался в этом лучше.
Вера приехала в тот же вечер, с бутылкой вина и коробкой конфет, будто на праздник. Разделась в прихожей, оглядела квартиру профессиональным взглядом.
— Так, — сказала она, усаживаясь на кухне. — Рассказывай всё по порядку. И про здоровье, и про этого твоего.
Марина рассказала. Вера слушала, не перебивая, только всё больше хмурилась.
— Значит, он хочет половину квартиры, — сказала она, когда Марина закончила. — Хорошо. А квартира эта откуда у вас? Кто её покупал, когда?
— Так это же тётина. Тётя Зоя. Она мне её подарила три года назад, оформили дарственную. Помнишь, она к сыну в Краснодар переехала, а квартиру на меня.
Вера медленно опустила бокал на стол. И вдруг улыбнулась — широко, хищно.
— Стоп-стоп. Дарственная. То есть договор дарения. На тебя лично. Оформленный уже в браке, но по дарению. Марин, ты вообще понимаешь, что это значит?
— Не очень.
— Сейчас объясню на пальцах. — Вера отодвинула конфеты, положила локти на стол. — По закону всё, что супруги нажили вместе за время брака, — это общее. Купили машину, квартиру, накопили денег — всё пополам, кто бы сколько ни зарабатывал. Это называется совместно нажитое имущество. При разводе делится поровну, и тут Олег был бы прав.
— Ну вот.
— Не «ну вот». Слушай дальше. Но есть исключения. И одно из главных — это то, что человек получил в подарок или в наследство. Вот это уже не общее. Это личное. Личная собственность того, кому подарили. И делить его при разводе нельзя. Ни половины, ни трети, ни угла в коридоре. Тётя подарила квартиру тебе — значит, квартира твоя. Только твоя. Олег к ней вообще никаким боком.
Марина сидела и переваривала.
— То есть он ни на что не имеет права?
— На эту квартиру — ни на что. Она не входит в раздел. Он может сколько угодно прикидывать доли и грозить, но в суде ему объяснят то же, что я тебе сейчас. Есть договор дарения, есть запись в реестре, что собственник — ты одна. Всё. Точка.
Марина выдохнула. Ей стало не то чтобы легче — но появилась хоть какая-то опора под ногами.
— А он не может как-то… ну, придраться? Он же тут жил, делал ремонт.
Вера кивнула — вопрос ей понравился.
— Умница, что спросила. Есть такой нюанс. Если один супруг вложил в чужое личное имущество столько, что сильно поднял его стоимость — ну, например, был сарай, а он за свои деньги сделал из него дворец, — то суд иногда может признать это имущество общим. Такое бывает. Но! Это должны быть серьёзные вложения, доказанные, с чеками, с документами. А у вас что? Поклеили обои, поменяли смеситель? Это не то. Это обычное поддержание жилья, а не увеличение стоимости в разы. Пусть попробует доказать — замучается.
— Он не любит мучиться, — усмехнулась Марина. — Он сам сказал: не хочу гробить жизнь.
— Вот и славно. Пусть не гробит. — Вера накрыла её руку своей. — Марин. Ты сейчас про квартиру не думай даже. Ты про себя думай. Про здоровье. Квартиру я тебе гарантирую — с ней всё будет нормально, тут я как за каменной стеной. А ты давай, обследуйся и не раскисай. Слышишь меня?
— Слышу, — сказала Марина. И вот тут наконец заплакала. Не из-за квартиры. И даже не из-за Олега. А просто потому, что кто-то накрыл её руку своей ладонью и сказал: не раскисай.
***
Потянулись дни ожидания.
Биопсию всё откладывали — то очередь, то аппарат на ремонте, то врач заболел. Марина ходила на работу, возвращалась в пустую квартиру, грела ужин на одну тарелку. Странно, но пустота оказалась не такой страшной, как она боялась. В ней даже было что-то честное. Никто не отворачивался к стене. Никто не вздыхал многозначительно.
Позвонила дочь — Ксюша жила в Питере, работала в дизайн-студии, приезжала редко. Марина не хотела ей говорить, но Ксюша сама почувствовала неладное по голосу.
— Мам, что случилось? Только не ври мне.
И Марина рассказала. Всё — и про диагноз, и про Олега.
В трубке повисла тишина. А потом Ксюша сказала, очень тихо и очень взросло:
— Я приеду. В пятницу возьму билет. И, мам… про папу. Я потом с ним поговорю. Но сначала — к тебе.
— Не надо с ним говорить. Не связывайся.
— Надо, мам. Некоторые вещи надо называть своими именами.
Ксюша приехала в пятницу вечером — с чемоданом, с красными от недосыпа глазами, сразу кинулась обнимать. И квартира вдруг наполнилась — её вещами, её духами, её вечным телефонным гулом. Они сидели допоздна, пили чай, и Марина ловила себя на том, что смеётся. Первый раз за месяц.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала Марина. — Он квартиру хотел делить. А квартира-то тёти Зоина, дарёная. Ему ничего не положено.
Ксюша хмыкнула:
— То есть он ушёл от больной жены, чтобы «пожить нормально», а на выходе ещё и без квартиры остался?
— Получается, так.
— Справедливо, — сказала Ксюша. — Хоть где-то в этом мире справедливо.
***
На следующий день позвонила тётя Зоя из Краснодара. Ей уже было под восемьдесят, но голос звенел, как у молодой, и слух был отменный — она всегда всё узнавала первой, даже за две тысячи километров.
— Мариша, что там у вас происходит? — начала она без предисловий. — Мне Люська сорока на хвосте принесла, что Олег твой съехал. Правда, что ли?
Марина вздохнула. Скрывать не было смысла.
— Правда, тёть Зой. Съехал. Да ещё квартиру делить собрался.
— Чего?! — В трубке будто что-то грохнуло. — Мою квартиру? Которую я тебе, дуре, подарила? Да я её тебе от чистого сердца отписала, чтоб у тебя своё было, чтоб никто не выгнал! Он-то тут при чём?
— Вот и Вера то же говорит. Что он ни при чём. Что дарёное не делится.
— И правильно говорит! Умная баба. — Тётя Зоя перевела дух. — Ты пойми, Мариша. Я когда дарственную оформляла, мне нотариус прямо сказал: раз дарю тебе одной, значит, это твоё личное, и муж твой к этим стенам касательства не имеет. Хоть женаты, хоть не женаты. Подарок — он на кого записан, того и есть. Я специально так сделала, я же не вчера родилась. Знала, что за фрукт твой Олег.
Марина усмехнулась. Тётя Зоя никогда не любила Олега — с самой свадьбы называла его «этот твой, с масляными глазками».
— Не любила ты его.
— Не любила и не скрывала, — отрезала тётя. — Мужик, который от жены в беде бегает, — это не мужик, это половая тряпка. Ты, Мариша, не реви. Ты держись. А будет права качать на квартиру — ты мне только скажи, я сама приеду и ему такое устрою, что он до Краснодара пешком побежит. Поняла?
— Поняла, тёть Зой, — сказала Марина, и ей стало тепло. — Спасибо тебе.
— За что спасибо-то?
— За квартиру. И вообще.
— Тьфу ты. — Тётя Зоя явно смутилась. — Ты давай лечись там как следует. Здоровье — оно поважнее всяких Олегов и всяких квартир. Стены — они стены и есть. А ты у меня одна.
***
Биопсию наконец сделали. И потянулось новое ожидание — самое тяжёлое. Результат обещали через десять дней.
На восьмой день Марине позвонили из клиники. Голос был незнакомый, официальный.
— Марина Сергеевна? Вас беспокоят из онкодиспансера. Вам нужно срочно подойти. По поводу вашего материала.
У неё внутри всё оборвалось. «Срочно» — это же значит плохо. Это же значит, подтвердилось.
Она поехала одна — Ксюше сказала, что по работе. Всю дорогу в трамвае смотрела в окно и почему-то запоминала: вот вывеска «Ремонт обуви», вот женщина с коляской переходит дорогу, вот голубь клюёт что-то на остановке. Как будто прощалась.
В кабинете сидели двое — та самая усталая врач и мужчина в очках, заведующий.
— Марина Сергеевна, — начал он, и голос у него был странный, виноватый. — У нас… сложилась неприятная ситуация. Я вынужден извиниться от лица всего учреждения.
— Что случилось? — спросила Марина. Она приготовилась к худшему и теперь не понимала, при чём тут извинения.
— Произошла путаница с образцами. В тот день, когда вам делали биопсию, поступило ещё несколько пациентов. И, к нашему огромному стыду, ваш материал перепутали с чужим. Тот результат, который изначально насторожил при КТ… мы всё перепроверили. Трижды. Марина Сергеевна, у вас нет онкологии.
Марина сидела и не понимала слов.
— Как — нет?
— То образование на снимке оказалось доброкачественным. Скорее всего, это последствие давно перенесённой пневмонии — рубцовые изменения, ничего опасного. А тревожный анализ, из-за которого вас так гоняли, — он вообще не ваш. Он принадлежал другому человеку. Мы страшно виноваты перед вами за эти недели. Я понимаю, что вы пережили. Но, поверьте, лучшая новость, которую я могу вам сообщить: вы здоровы.
Врач-женщина смотрела на Марину с состраданием.
— Вам нужно будет наблюдаться, конечно. Раз в год делать снимок. Но лечиться не от чего. Совсем.
Марина вышла из диспансера на улицу. Было морозно, ясно, солнце било в глаза, отражаясь от снега. Она стояла на крыльце и не знала, что чувствовать. Радость? Обиду? Пустоту? Всё это было в ней сразу, перемешанное, как каша.
Здорова. Она здорова. А муж ушёл. А дочь взяла билет и прилетела. А подруга сидела с ней ночами. И всё это — из-за перепутанной пробирки.
Она достала телефон, чтобы позвонить Ксюше. И увидела, что там уже висит пропущенный. От Олега.
***
Он позвонил ещё раз, когда она садилась в трамвай.
— Марин, привет. Ты как? — голос был бархатный, заботливый. Такой, каким он давно с ней не говорил.
— Нормально, — сказала она осторожно. — А ты чего звонишь?
— Да я вот… переживаю. Всё думаю о тебе. Как обследование?
Марина смотрела в окно. Мимо проплывала та самая вывеска «Ремонт обуви».
— Обследование хорошо. Оказалось, ошибка. У меня всё чисто. Онкологии нет.
Пауза. Короткая, но Марина её услышала. И в этой паузе было всё.
— Марин! — выдохнул он с таким облегчением, будто это его помиловали. — Господи, да это же… это же счастье! Я так рад, ты не представляешь! Я же места себе не находил!
— Не находил, — эхом повторила она.
— Слушай, — заторопился он. — Нам надо поговорить. Нормально, по-человечески. Я тут наделал глупостей. Я был не в себе, понимаешь? Испугался. Мужики, они в этом смысле трусы, я тебе честно скажу. Я запаниковал. Но я же не со зла. Я тебя люблю, Марин. Всегда любил. Давай не будем рубить сплеча. Я поторопился тогда, наговорил. Забудем, а?
Марина молчала.
— Ты слышишь меня? Я хочу вернуться. Домой хочу. К тебе.
— Домой, — сказала она. — В квартиру.
— К тебе, Марин. К тебе.
***
Он пришёл вечером. Без сумки — видимо, был уверен, что останется. Принёс цветы — хризантемы, её нелюбимые, он за двадцать два года так и не запомнил, что она любит герберы. Ксюши дома не было — Марина специально попросила её уйти к подруге. Этот разговор она хотела провести одна.
Олег вошёл, огляделся — по-хозяйски, будто примеряясь заново. Сел на своё старое место за столом.
— Ну вот, — сказал он и улыбнулся. — Как хорошо, что всё обошлось. Я как узнал — камень с души. Марин, ты не представляешь, что я пережил.
— Что ты пережил? — спросила она ровно.
— Ну как что. Я же переживал за тебя. Ночей не спал.
— Ты спал у Витька. И делил квартиру.
Он поморщился.
— Ну зачем ты сейчас это. Я же объяснил — я был не в себе. Испугался болезни. Это же нормальная человеческая реакция.
— Нормальная человеческая реакция, — повторила Марина. Она заметила за собой, что стала часто повторять за ним слова — как будто пробовала их на вкус и удивлялась, до чего они пустые. — Олег. Ответь мне на один вопрос. Только честно. Если бы у меня подтвердился рак — ты бы вернулся?
Он замялся.
— Ну зачем эти «если бы». Не подтвердился же.
— Ты не ответил.
— Марин, ну что за допрос. Я пришёл мириться, а ты…
— Ты не ответил, Олег. — Она смотрела ему прямо в глаза, и голос у неё был спокойный, тихий, без единой ноты истерики. — Ты пришёл, когда узнал, что я здорова. Не когда я болела. Не когда мне было страшно. А когда всё обошлось. Ты вернулся к здоровой. К той, рядом с которой не надо гробить жизнь. Правильно?
— Ты всё перекручиваешь.
— И знаешь, что ещё? — продолжала она, всё так же тихо. — Вера мне объяснила про квартиру. Про дарственную. Ты ведь тоже, наверное, потом узнал? Что делить нечего. Что квартира моя, и половину тебе никто не отдаст.
Олег отвёл глаза. И в этом коротком движении Марина прочитала всё, что ей нужно было прочитать.
— При чём тут квартира, — пробормотал он.
— Вот и я думаю — при чём. Но что-то мне подсказывает, что если бы делёж выгорел, ты бы сейчас здесь не сидел с хризантемами.
Он молчал. Хризантемы лежали на столе, уже начиная вянуть по краям.
***
— Марин, — сказал он наконец, другим голосом, уже без бархата. — Ну хорошо. Хорошо, я повёл себя как последняя сволочь. Признаю. Но люди ошибаются. Двадцать два года — это же не выкинешь. У нас дочь. У нас общее прошлое. Неужели всё коту под хвост из-за одной ошибки?
— Из-за одной ошибки, — Марина покачала головой. — Олег, это не одна ошибка. Ошибка — это когда пробирки перепутали в лаборатории. Случайно. А ты — ты не ошибся. Ты выбрал. Спокойно, за неделю всё обдумав, ты выбрал уйти. Собрал сумку. Ты ведь мне сам сказал — «я всю неделю думал». Не сгоряча. Обдуманно.
— И что теперь? Мне до конца жизни за это расплачиваться?
— Нет, — сказала она. — Тебе — ничем не надо расплачиваться. Живи как хочешь. Гроби или не гроби свою жизнь — это твоё дело. Просто не рядом со мной.
Он посмотрел на неё почти с изумлением. Как будто впервые видел эту женщину — спокойную, прямую, с сухими глазами.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Да, — согласилась Марина. — За этот месяц — очень.
***
Он ушёл около десяти. Уже в дверях обернулся — по привычке, как тогда, с сумкой.
— Ты подумай всё-таки, — сказал он. — Не руби сплеча. Ты права, я поторопился тогда. Но и ты сейчас не торопись. Я позвоню через недельку.
Марина стояла в прихожей и смотрела на него. Хризантемы она так и не взяла — они остались на столе, и она знала, что завтра выбросит их в мусорное ведро вместе с обёрткой.
— Позвони, — сказала она. И это не было ни «да», ни «нет».
Дверь закрылась. Марина повернула замок — не спеша, слушая, как проворачивается язычок. Потом прошла на кухню, налила себе чаю в ту самую чашку с отколотым краем, которую Олег всё грозился выбросить. Села у окна.
За окном шёл снег — ровный, спокойный, будто ничего и не случилось. Будто и не было этих недель, когда она примеряла на себя худшее и оставалась одна. Она грела ладони о чашку и думала о том, что завтра суббота. Что приедет Ксюша. Что надо будет позвонить Вере и сказать спасибо. Что жизнь, оказывается, никуда не делась — она просто ждала, пока Марина перестанет за неё цепляться и начнёт наконец жить.
Позвонит ли она Олегу через неделю? Впустит ли обратно, если он придёт снова, с герберами на этот раз, выучив наконец, какие цветы она любит?
Она смотрела на снег и не знала ответа. И, кажется, впервые за долгое время её это не пугало.
Чайник на плите молчал. Кнопка западала, но чайник грелся. Всё в этом доме работало через раз, с трещинами, с отколотыми краями. И всё-таки работало. И дом был её. Только её. От первого до последнего квадратного метра.
Утром приехала Ксюша — раскрасневшаяся с мороза, с пакетом свежих булочек из пекарни на углу. Скинула куртку, потянула носом.
— Пахнет как-то… не как обычно. Чем это?
— Не знаю, — сказала Марина. — Может, тем, что тут теперь только мы?
Ксюша посмотрела на стол, на увядшие хризантемы в стакане.
— Приходил, значит.
— Приходил.
— И?
Марина помолчала, глядя, как дочь раскладывает булочки по тарелкам — тем самым, из старого сервиза, которым они пользовались только по особым случаям.
— И ушёл. Сказал, позвонит через неделю. Просил не рубить сплеча.
— А ты?
— А я, — Марина улыбнулась, — я, кажется, впервые за много лет ничего никому не должна. Ни ответа, ни оправданий. Хочу — позвоню. Хочу — нет. И это, знаешь, такое странное чувство. Как будто у меня отняли что-то страшное и вернули что-то, чего я давно не помню.
Ксюша обняла её сзади, уткнулась подбородком в плечо.
— Ты только не жалей его, мам. Пожалеешь — пропадёшь.
— Не пожалею, — сказала Марина. И сама поверила в это.
Они сели завтракать. За окном по-прежнему шёл снег, и в квартире, которая была теперь только их, пахло свежими булочками, корицей и чем-то ещё — тем самым, чему Марина не знала названия, но что, кажется, называлось просто: жизнь.
Марина отпила чай. Он был горячий и чуть горчил — она забыла вынуть пакетик. Но она всё равно допила его до дна.
