Анна работала на двух работах, поэтому вызов в школу получила не от секретаря, а от фельдшера, напрямую на сотовый, в обеденный перерыв. Голос у женщины был ровный, дежурный, но Анна, услышав фамилию дочери, сразу почувствовала, как под ложечкой засосало.
— Вам нужно подойти в школу, Анна Ивановна. Желательно сегодня.
Классный руководитель, Ольга Сергеевна, ждала её в опустевшем после уроков классе. Учительница была из тех советских закалок, что до сих пор носила строгие костюмы и считала джинсы признаком деградации. Дашка её боялась, но уважала.
— Здравствуйте, присаживайтесь, — сказала учительница сухо, не предложив снять пальто.
В руках она держала синюю папку с надписью «Личные дела». Анна села на пластиковый стул, чувствуя себя нашкодившей девочкой.
— У нас сегодня был плановый медосмотр, — Ольга Сергеевна говорила отрывисто, как пулеметная очередь. — Даша, видите ли, скрыла факт беременности. Врач установил срок несколько месяцев, около четырех примерно.
Анна не расслышала последних слов. В ушах зашумело, будто она под водой. Четыре месяца Дашка ходила в школу, сидела за партой, списывала контрольные, жевала пирожки в буфете и молчала.
Дашка всегда была полненькой девочкой, любила свободную одежду, вот мать и ничего не замечала. Мужа нет у Анны, уехал давно на заработки в другой регион, и не вернулся, теперь без них он счастлив, только изредка присылал деньги для дочери.
— Этого не может быть, — выдавила Анна. — Она ребёнок. Ей в сентябре только шестнадцать.
Ольга Сергеевна поджала губы. Взгляд у неё был не злым, а усталым и жестким.
— Девочки созревают рано, Анна Ивановна.
У Анны задрожали руки. Она вдруг остро вспомнила, как Дашка в последнее время стала просить деньги на тетради чаще обычного, как носила огромные байковые рубашки навыпуск, «сейчас такой стиль, мам».
— Где она сейчас? — спросила Анна.
— Дома, наверное. Я отпустила её, но предупредила, что вы в курсе. Она не плакала. Сказала, что будет ждать вас и всё объяснит.
Анна поднялась. Ноги не слушались.
— Я пойду.
— Анна Ивановна, — окликнула её Ольга Сергеевна. — Не рубите сгоряча. Она и так испугана. И главное, врач сказала, что… прерывать уже поздно. Рискованно. Придётся рожать.
Снаружи лил холодный осенний дождь. Анна вышла из школы, села на мокрую скамейку у крыльца и только тогда заплакала. Не от злости, от стыда.
— Как я не заметила? Как, работая день и ночь, пропустила самое главное?
Она вспомнила, как Дашка лет в семь просила почитать ей на ночь, а она, уставшая, включала мультики в телефоне. Как в третьем классе у девочки не было нормальных кроссовок на физкультуру, ходила в старых. И как в прошлом месяце Дашка впервые не попросила денег на новую куртку, а сказала:
— Ничего, поношу старую.
Анна достала телефон. На аватарке Дашки в мессенджере стояла смешная мордочка енота. «Даш, я сейчас приеду», — написала она. И добавила то, что никогда не писала прежде: «Я тебя люблю. Мы справимся».
«Прости», — ответила Дашка через минуту.
Анна поднялась и пошла к остановке, чувствуя под курткой, как тяжело и мерно бьётся сердце. В животе у Дашки, у её маленькой девочки, сейчас тоже билось сердце. Чужое, но уже своё. Школа осталась за спиной, а впереди была совсем другая жизнь, та, о которой ни в одном дневнике не пишут. Об отце ребенка дочь так ничего и не сказала.
Антошка родился в конце августа, тяжелый, крикливый. Дашка вышла из роддома похудевшая, бледная, с темными кругами под глазами. На руках она держала сверток неловко, будто боялась уронить. Анна смотрела и не узнавала свою девочку, в шестнадцать лет быть матерью, сама еще ребенок.
— Ты как? — спросила Анна, забирая у нее внука.
— Устала, — ответила Дашка и заплакала.
Первые месяцы она пыталась кормила грудью, но потом бессонные ночи. Антошка орал, требовал внимания, не давал спать. Дашка худела на глазах, но держалась. А потом, когда мальчишке исполнился годик, она сказала матери:
— Бабушка Вера согласилась забрать к себе Антошку на время. Пока я устроюсь куда-нибудь.
Анна спорила, кричала, доказывала, что ребенка нельзя бросать. Но сама работала на двух работах, помогать было некому, а Вера Ивановна — мать Анны, бабушка Дашки хоть и старенькая, но хозяйственная.
— Понянчу, пока вы там на ноги встанете, — сказала она и забрала правнука.
Дашка устроилась кассиром на автовокзал: униформа, компьютер, шумные рейсы, чужой город. Работа монотонная, но зато стабильная. Анна выдохнула, дочка при деле, внук у бабушки, всё налаживается.
Но через полгода Дашка пришла домой с работы белая, как мел.
— Мам, я опять беременна.
— Господи, Дашка, кто отец ребенка? — закричала Анна. — Когда ты успела, я не понимаю?!
— Мишка, — тихо сказала Дашка. — Он из соседнего дома. Подвозил меня с вечерней смены. Он такой… Он смешной, мам.
Мишку Анна знала — местный донжуан, красивый, языкастый, водил старенькую «Ладу» и таскался по девкам. Ему было двадцать два, он работал то ли грузчиком в магазине, то ли охранником. Толку никакого, зато бабник знатный.
— Господи, нашла кого, — застонала Анна. — Он же ни забора не починит, ни ребенка не вырастит!
Но выбора не оставалось. Анна, стиснув зубы, надела приличное пальто и пошла к Мишкиным родителям. Те жили в хрущевке на окраине, отец его, Валерий Петрович, был мужик суровый, из бывших военных, мать — молчаливая женщина в стареньком халате.
— Ваш Миша и моя Даша ждут ребенка, — без предисловий сказала Анна. — Или вы что-то решаете, или…
Валерий Петрович побагровел, усадил Анну на стул. Через час было решено: свадьба через две недели. Расписались тихо, без платья, без гостей. Жить стали у Анны, у Мишкиных родителей места не было, да и характер свекрови Дашку не устраивал. Бабушка Вера, услышав про новую беременность, только охнула и привезла Антошку обратно.
— Не могу больше, доченька, — сказала она Анне. — Сердце шалит, ноги не ходят. Сама еле двигаюсь.
Антошка подрос, ходил, говорил «мама» и тянул ручки к любой еде. Дашка встретила его настороженно, он был чужой, живущий отдельно, со своими привычками. А тут ещё и новый на подходе.
Квартира стала адом. Мишка не работал: то искал лучше, то не сошёлся характером с начальником, то просто лень. Сидел на диване, пил пиво утром, днём и вечером, смотрел телевизор и критиковал, как Дашка гладит вещи. Анна крутилась как белка в колесе: на работу в первую смену, потом домой готовить, стирать, убирать, возиться с Антошкой. Дашка ходила беременная, медленная, безразличная. Иногда они с Мишкой хлопали дверью, ссорились до хрипоты, а через час сидели в обнимку и смеялись над глупым видео в телефоне.
— Ты бы хоть устроился на работу, — в сотый раз говорила Анна зятю.
— Устроюсь, — лениво отвечал Мишка. — После Нового года.
Новый год пришёл и ушёл. Мишка так никуда и не устроился. Зато Дашка, несмотря на живот, ходила с ним в гости к друзьям, пила безалкогольное пиво или не очень безалкогольное, кто их разберёт, возвращались под утро. Антошка иногда плакал в своей кроватке, Анна вставала к нему.
Потом Дашка родила девочку. В роддоме она плакала, держала маленький сморщенный комочек, и клялась, что это в последний раз. Назвали Настей.
— Настенька, — шептала Дашка. — Маленькая моя.
Анна видела, как дочь впервые за долгое время улыбалась искренне, по-настоящему. Но через четыре месяца Дашка вдруг засобиралась в область, якобы к Мишкиной родне, помогать по хозяйству. Анна не поверила, но спорить не стала, сил уже не было.
Они уехали вчетвером: Мишка, Дашка, Настенька и Антошка. Вернулись через два месяца без Насти.
— Где внучка? — спросила Анна, глядя на пустые руки.
— Мы отдали её в детский дом, — сказала Дашка, не поднимая глаз. — Мишка сказал, что двоих нам не прокормить. Что Антошку уже поздно сдавать, а Настю ещё можно… Он настоял. Я подписала отказ.
Анна стояла посреди кухни, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она смотрела на Дашку, она была спокойна.
— Как ты могла? — прошептала Анна.
— Не знаю, — ответила Дашка.
она сидела на кухне, сжимала кружку с холодным чаем
Оказалось, что одна семья ждала ребёнка несколько лет. Хорошая семья, с домом и достатком. Приехали в детдом, забрали Настю, оформили быстро. Дашке объяснили, что ей ничего не скажут, кто забрал ее Настю. Она сама подписала отказ от ребенка.
— Она сейчас у них, — говорила Дашка, — мне сказали, семья с достатком, а у нас что? Мишка пьёт, я на кассе… Она не пропадёт. Она будет счастлива.
Анна молчала. Она вдруг вспомнила, как сама растила Дашку без мужа, на одну зарплату. И тогда никто не предлагал ей отдать ребёнка. Через два месяца Дашка разошлась с Мишкой окончательно. Он ушёл к какой-то продавщице из ларька, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Дашка не плакала при нём, только когда осталась одна. Она сидела на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку.
— Мам, я скучаю по Насте каждый день, — сказала Дашка. — Я ложусь спать и слышу её плач. Встаю утром — слышу. В автобусе, на работе, в магазине мне всё время кажется, что она зовёт меня, — голос у неё сорвался. — Что я наделала, мам?
Она обхватила голову руками и завыла некрасиво. Анна присела рядом, обняла дочь, прижала к себе, как маленькую. Дашка пахла сигаретами.
— Ты жива, — сказала Анна тихо. — Значит, можно что-то исправить. Только не сейчас. Потом. Когда встанешь на ноги. А сейчас у тебя есть Антошка.
— Не могу я, — прошептала Дашка. — Как я без неё?
— А я как без тебя тогда, — спросила Анна. — Когда ты в четырнадцать сбежала из дома? Когда пропадала ночами? Я ведь тоже плакала. Думала, что не выдержу. Но ты здесь. И Антошка здесь. Он маленький ещё, он тебя любит.
Дашка подняла заплаканное лицо. В глазах её была такая тоска, что Анна отвернулась, чтобы не разрыдаться вместе с ней.
— Он не знает, — сказала Дашка. — Антошка спросит про сестренку, что я ему скажу?
— Когда вырастет, что-нибудь скажешь… А пока живи ради него. Ради себя.
Дашка кивнула. Но Анна видела: дочка не верит своим словам. Слезами душу не отмоешь, Дашка это знала теперь лучше всех.
Со временем боль утихла. Вставала в пять утра, собиралась на смену, улыбалась пассажирам на автовокзале. И каждый день, пробивая билеты, смотрела на женщин с маленькими девочками в ярких платьях. А потом возвращалась домой и на пороге улыбалась сыну, который бежал к ней, раскинув руки:
— Мама! Мама пришла!
И это, наверное, было единственное, что радовало ее в этой жизни.
